Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

– Ма? – прошептала я. Боль в голове удвоилась.

Казалось, она не может отвести глаз от стены, но ее нижняя губа задрожала.

– Ма, – повторила я громче. – Мама! Это я, Нина.

От нее веяло смертью, будто та могла забрать ее в любой миг. В розовых уголках ее глаз задрожали слезы. Но она все равно не смотрела на меня. Я попыталась приблизиться к ней, и она вздрогнула.

– Жива и здорова, – сказал Таннер. – Люблю сцены воссоединения.

Но она была далеко не здорова. Далеко не та женщина, созданная для «чего-то большего». Теперь казалось, что это большее проглотило ее целиком и выплюнуло обратно. Она была одновременно чужаком и моей первой любовью. Я повернулась к Таннеру и плюнула ему в лицо. Так, как полагается дочери шахтера.

– Что ты с ней сделал?

Он вытер нос и рот платком, едва скрывая ярость.

– Я открыл для нее свои двери. Она с нами уже довольно давно, не так ли, миссис Хэрроу?

И все же Роуз Хэрроу ничего не сказала, ничего не сделала. Казалось, она что-то напевала себе под нос – так поет ребенок, чтобы успокоить себя. Песню, которую я смутно помнила.

– Мама…

– Тихая малышка. Даже скрытная. Я долго и упорно искал твоих родителей, когда ты была ребенком, Нина. Как только твое имя попало ко мне на стол и я раскусил тот глупый план Фрэнсис Лайзел. С твоим отцом все было просто – рабочий терраниумной шахты в Скарри. Но твоя мать? Ее было почти невозможно найти. Ты никогда не поверишь, где я ее обнаружил.

Снова дрожь, всхлип. Роуз Хэрроу запела громче.

– Она работала прислугой прямо здесь, в Национальном Доме Искусников!

Таннер захлопал в ладоши, будто все это было шуткой.

– Существовало некое соглашение, понимаешь ли, между ремесленниками, которые служили нам и хранили важную информацию в тайне. Держи язык за зубами, исполняй свой долг перед Домом, и мы, возможно, вознаградим членов твоей семьи возможностями, которые дети ремесленников получают редко.

– Идиум, – прошептала я.

– Верно, – кивнул Таннер. – Оказалось, твоя мать находилась под нашим присмотром довольно долго – ради тебя, естественно. Самоотверженная женщина, ничего не скажешь.

Он посмотрел на Роуз Хэрроу без тени той нежности, которую предполагали его слова.

– Хотя ее служба вовсе не означала, что у нас были планы на тебя, Нина, – похоже, ты сама их построила. Когда я нашел ее, она, разумеется, была немедленно освобождена от должности. Пока ты училась в Школе, я подумал, что такая близость послужит слишком сильным искушением для нее. Тогда она вела себя гораздо громче. Женские истерики всегда меня озадачивали. Можно подумать, она была бы рада услышать, кем стала ее дочь, но увы – она дралась с полицейскими, которые сопровождали ее до поезда и всю дорогу из города. Я нашел ее именно там, где оставил, – в трущобах Трента, но уже не такую шумную и с остатками рассудка. Похоже, Грань была к ней не слишком добра.

Меня снова накрыла тошнота. Я видела маму, пришивающую пуговицы на вязаный свитер, пинающую камни в русло реки. «Мы созданы для большего, слышишь меня?»

– Мы с твоей матерью стали добрыми приятелями, – продолжал Таннер. – И я намерен поддерживать это приятельство, пока ты выполняешь свой долг перед Домом.

Свежие слезы покатились по моим щекам, пока я смотрела на эту тень своей матери. Я почувствовала, как на меня обрушивается тяжесть всех стен мира.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Ну, в этом-то и сложность, Нина. Видишь ли, нам нужно, чтобы ты нашла их штаб-квартиру, разумеется, чтобы ее похоронить. Но ты не должна делать этого сразу! Тебе нужно выждать время. Заслужить их доверие.

– Для чего? Зачем заслуживать его только для того, чтобы предать?

Таннер сжал ткань брюк на коленях.

– У них есть кое-что, что принадлежит нам.

Глава 36

Патрик

За пустой барной стойкой стояла бутылка рома, к которой никто не прикасался много лет. Его перегнал еще Джон Колсон; пили этот ром редко и только в самые отчаянные ночи. На этикетке значилось: «Для отдохновения ума и сердца».

Господи, как же Патрику сейчас требовалось это отдохновение. Он выудил бутылку из тени и поставил на стойку, долго глядя на нее затуманенным взором. Но пить не стал. Он не прикоснется к ней, пока ее не откупорит сам отец. Будь Джон Колсон здесь, он бы поставил два стакана, наполнил их до краев и сказал Патрику, что в жизни не может приключиться ничего страшнее женщины.

Патрик уселся на табурет – так, чтобы видеть дверь на лестницу, – и вытащил монету из обшлага рукава.

– Ну и дурак же ты, Пэт, – пробормотал он в пустоту.

Он подбросил монету в воздух. Решка. Значит, он останется здесь. Наверх, к ней, он не пойдет. За этим решением последовала странная смесь облегчения и тоски. Он вернул ром в темный угол и вытер рот рукавом рубашки, стараясь не представлять себе то, что происходило сейчас наверху.

Наверняка в эту минуту она снимает шаль, вынимает шпильки из волос, расстегивает это тесное платье. Закрывает глаза и пытается выбросить из головы события ночи, чтобы хоть как-то уснуть. У нее не получится. И у него не получится. Они оба проснутся со жгучим ощущением на коже там, где касались друг друга.

– Проклятье, – прорычал он и зашагал к двери за баром.

Через кухню он вышел во внутренний двор, мимо кур и спящего Исайи, который тут же вскочил и поприветствовал хозяина. Патрик остановился, погладил пса по вихрастой голове и свистом велел следовать за ним к дверям коттеджа. Окна светились оранжевым – дурной знак. Он надеялся, что Тесс и братья все еще на площади.

На кухне было натоплено; за круглым столом сидели Ганнер и Донни. Исайя бесформенной кучей повалился в ногах у младшего брата, припав к полу. Пес тяжело дышал, совершенно не замечая напряжения, возникшего в комнате, стоило Патрику закрыть за собой дверь. Он ждал, пока кто-то заговорит, а когда тишина затянулась, снял пальто, повесил его на крючок и нехотя бросил:

– Ну, выкладывайте.

Челюсти Ганнера были плотно сжаты. Он посмотрел Патрику прямо в глаза:

– У нас был уговор. Никаких шашней с этими чистоплюями.

Донни промолчал. Он словно вжался в стул, готовясь к долгой перепалке. Патрик лишь слегка наклонил голову, изучая брата сквозь прищур.

– Это правило мы придумали для Донни и остальных ребят.

– Значит, для Пэтти правила другие? – Ганнер