Опережая время - Айлин Лин

её в руках. — Давлением. Крылья уравновесим противовесами, тогда цилиндрам останется лишь сдвинуть их с места и повернуть. Нагрузку от шарниров передадим прямо на рёбра арки. Когда крылья опустятся, они лягут на стальные опоры и замкнутся клиньями — трамвайную нагрузку гидравлике нести незачем. Насос заранее нагнетёт воду в аккумулятор, а при разводке она под давлением пойдёт оттуда к цилиндрам. Если вес крыльев не выйдет за ваши предварительные расчёты, мощности моего нового двигателя хватит. Но точно скажу, когда буду знать их вес и время, за которое мы обязаны поднять мост. Все механизмы спрячем в закрытых камерах у шарниров, трубы утеплим, камеры отопим. В воду добавим глицерин, иначе первый же мороз сбросит нас с той высоты, на которую вознесёт этот мост. И падать будет больно.

— А если мотор встанет? — уточнил Пётр.

— В аккумуляторе останется запас давления, — Костович снял очки, потёр переносицу. — Если его всё же не хватит, пустим в ход ручной насос. Медленно, зато мост закроем. И тормоз непременно поставим отдельный, механический: если лопнет труба, он удержит крыло и не даст ему рухнуть.

Тут постучали в дверь, и Макар внёс Мотины пироги, которые оказались как нельзя кстати: после таких разговоров людям надо что-то пожевать.

Дальше мы делили работу, и это заняло ещё два часа. Тарасову досталась общая статика арки, распор, устойчивость рёбер, осадка устоев, ветер, температура и неравномерная нагрузка. Веретенникову — сборка, береговые подмости, монтажные башни, тросы и весь порядок замыкания арки. Лидвалю — обследование берегов и набережных, обмеры и вся сметная часть. Разумовскому выпала работа над общими чертежами, разрезами, а вприкуску пояснительная записка и вся кухня подачи. Щусеву — перспективы и порталы: конкурс решают не только цифры, комиссия — это люди, и им надо показать мост так, чтобы захотелось его непременно построить. Фомин забрал архитектуру въездов, предмостные площади и помещения для механизмов. Костович возьмётся за разводную часть целиком, от шарниров и противовесов до насоса и мотора, причём все силы в механизме проверит Тарасов. Громов разберётся с бумагами.

Я смотрела, как архитекторы спорят друг с другом: одни эмоционально размахивая руками, другие сдержанно, но тоже на азарте. И думала, что я ведь знаю, кем многие из них станут совсем скоро.

Вот этот швед, который завтра пойдёт простукивать гранит набережной, построит дом Лидвалей на Каменноостровском, здание Азовско-Донского банка, Толстовский дом и «Асторию». А застенчивый бессарабец с карандашом наперевес возведёт Покровский собор Марфо-Мариинской обители, Казанский вокзал и Мавзолей на Красной площади. Строгий московский гость построит особняк Половцова на Каменном острове и дом Абамелек-Лазарева на Мойке, а под конец жизни спроектирует подземные залы «Красных Ворот» и «Театральной», через которые пройдут миллионы людей.

Когда они захотят уйти в свободное плавание, я никого из них держать не стану.

Но это всё будет потом.

А сначала мы все построим Золотой Рог.

* * *

Интерлюдия

Лето выдалось жарким. Солнце поднималось над трактом рано и уже к восьми часам припекало так, что серые арестантские армяки темнели от пота между лопатками. Под ногами стояла пыль, мелкая, как мука. Она забивалась в обувь, скрипела на зубах, смешивалась с потом на лицах и шеях и превращала три сотни людей в одинаково серую, медленно бредущую массу. Пешим этапом партия шла от Томска, а до него их везли, как дрова: вагоном до Тюмени, потом долгими неделями в душном трюме арестантской баржи.

Два дня партия шла, на третий получала днёвку. Только отдыхом это назвать было трудно. На этапах людей запирали в тесные душные камеры, где нары кишели клопами, а у параши всегда толкались больные животами. Горчаков очень скоро понял, что на тракте нет ничего хуже ночлега под крышей. Вне стен хотя бы дышалось легче.

Каждое утро арестантов пересчитывали, осматривали кандалы и передавали следующей конвойной команде. Затем ворота распахивались, начальник конвоя выкрикивал приказ, и партия снова вытягивалась вдоль тракта.

В первые дни Алексей Дмитриевич пытался держаться прямо, гордо расправив плечи. Не позволял себе сутулиться, не просил подождать, когда железо впервые растёрло кожу над щиколотками до крови. Брезгливо отказывался от жидкой кашицы, в которой плавало несколько почерневших крупинок, и с презрением смотрел на чёрный хлеб.

Вот только всё это прошло довольно быстро.

Голод, как говорится, не тётка, он оказался куда сильнее брезгливости. А боль в натёртом теле сильнее гордости. На второй неделе Горчаков вычищал миску хлебным мякишем дочиста и научился оборачивать ноги портянками так, чтобы железные кольца меньше задевали ноющие, с трудом заживающие, раны; на подъёмах приучился подхватывать цепь рукой, прежде чем она ударит по кости. Идти полагалось молча, но арестанты всё равно переговаривались, иной раз ругались, но чаще рассказывали о своих делах. Алексея сначала тоже расспрашивали, но он упрямо не отвечал.

Вот только его тайна пробыла таковой недолго. На одном из первых этапов конвойный, подгоняя отставшего Горчакова, насмешливо бросил:

— Пошевеливайся, ваше сиятельство! Карету тебе здесь не подадут.

Этого оказалось достаточно. К вечеру вся партия знала, что рядом с ними идёт бывший князь. Несколько дней ему отвешивали издевательские поклоны, предлагали уступить место в «графской ложе» у параши и спрашивали, доволен ли он поданной кашей? Горчаков безразлично молчал, и очень скоро арестантам надоело.

На самом деле на тракте никого не занимало, сколько домов прежде принадлежало человеку, кто подавал ему карету и сколько лакеев стояло за его стулом во время обеда. Здесь цену определяли кусок хлеба, крепкий кулак и способность пройти положенные двадцать с лишним вёрст, не свалившись в пыль. Один раз Горчаков всё же упал: нога попала в выбоину, цепь натянулась, и он рухнул на колени. Идущий сзади арестант налетел на него, выругался и злобно пнул в бок, торопя подняться. Конвойный даже не обернулся. Алексей Дмитриевич встал сам, после этого он больше не падал.

Лицо его осунулось, щёки ввалились, скулы едва не рвали тонкую, как пергамент, кожу. Руки, прежде ухоженные, с ровно подстриженными ногтями, огрубели и покрылись мелкими трещинами, в волосах и отросшей бороде добавилось седины.

До Нерчинска оставались Иркутск, Байкал и Забайкалье. Сколько именно вёрст, Горчаков не спрашивал. Здесь жили от этапа до этапа, от утренней поверки до вечернего куска хлеба.

В Красноярск партия вошла в разгар лета.

Город показался издали множеством крыш, колокольнями и полосами дыма над трубами. Арестанты оживились, заговорили громче. Их провели через город под полными неприкрытого любопытства и презрения взглядами зевак и заперли в пересыльной тюрьме. После дороги