Опережая время - Айлин Лин

На следующий день во двор вывели новую группу осуждённых. Их было около двух десятков, все из местных, прошедших через суды Енисейской губернии, и несколько человек, доставленных из уездных тюрем. Писарь в форменной фуражке, вытирая пот со лба платочком, гнусаво и монотонно читал фамилии, надзиратель сверял лица с приметами в бумагах. Семерых определили в партию, идущую дальше на восток. Новеньких разместили в той же камере. Одного положили рядом с Горчаковым, на нижние нары у стены, где освободилось место после увезённого утром больного. Мужчина был немолод, широкоплеч, с плешью в тёмных редких волосах и неприметными чертами лица. Устроившись, он отвернулся к стене и больше не шевелился.

Вечером надзиратель обошёл камеру, пересчитал всех и унёс фонарь. Стало темно. Арестанты ещё долго ворочались, кашляли, переругивались из-за тесноты. Кто-то возле двери сипло рассказывал, как бежал с поселения и трое суток сидел в болоте, дыша через камышину. Ему не верили и требовали заткнуться. Постепенно голоса стихли. Остались тяжёлое дыхание множества людей, звяканье цепей при каждом движении и писк назойливых комаров.

Горчаков лежал на спине, сложив руки на груди. Сон не шёл. Он так и не смог привыкнуть к клопам и зуду в искусанных местах. Тут его новый сосед едва заметно шевельнулся, затем ещё раз. Железо на его ногах не звякнуло ни разу, — он предусмотрительно зажал цепь между ступнями. И вот его плечо коснулось бывшего князя.

Алексей Дмитриевич напрягся, но головы не повернул. На этапе подобное прикосновение могло означать что угодно: от попытки украсть заныканную за пазуху корку хлеба, до желания полоснуть железкой по горлу.

Мужчина придвинулся ближе, его дыхание коснулось уха Горчакова, и он приготовился дать отпор, когда услышал заветное:

— Барин, всё готово.

* * *

Дорогие друзья! Помогите автору, автор подзавис ;)

Обычно к новой книге я готовлюсь плюс-минус месяц: собираю материалы, пристаю с вопросами к знающим людям, выстраиваю сюжет. А сейчас не могу сделать даже первый шаг — выбрать, о ком писать.

У меня три кандидата: врач-хирург, изобретатель-инженер и химик-естествоиспытатель. И куда его отправить: в семнадцатый, восемнадцатый или девятнадцатый век? В Россию или в Англию? Мир с магией или без?

И вот мне любопытно: про кого из этой троицы вам было бы интересно почитать? Жду предложения одной строкой: герой + век + страна + магия/без магии. Самое популярное сочетание отправится в работу. Заранее спасибо!

Всегда ваша,

Айлин Лин.

Глава 25

Интерлюдия

Франция, Шале-Медон

Старый двигатель Костовича привезли не на завод Панара и Левассора на авеню д’Иври, где собирали двухцилиндровые моторы Даймлера и первые бензиновые экипажи. Люсьен Вернье вовсе не желал, чтобы русской покупкой любовались десятки рабочих. Лишнее внимание было совсем ни к чему.

Машину отправили в Шале-Медон, в Центральное заведение военного воздухоплавания. За парижскими заставами дорога поднималась мимо виноградников к Медонскому лесу, а за глухим военным забором начинался отдельный мир: мастерские, склады, площадки для привязных аэростатов и огромный металлический ангар, собранный из ферм Всемирной выставки. Десять лет назад отсюда поднялся дирижабль «Франция», обошёл семикилометровый круг и вернулся к месту старта, впервые не отдавшись на милость ветра.

Двигатель, который русский изобретатель строил для собственного воздушного корабля, определили в отдельную кирпичную мастерскую у края полигона. Рисковать и помещать его в главный ангар не стали, поскольку там хранились оболочки и работали с водородом; одного случайного огня хватило бы, чтобы испытание закончилось не докладом, а похоронами.

Внутри мотор установили на дубовой раме и болтами намертво стянули с фундаментом. За маховиком стоял тормоз Прони, позволявший нагрузить вал и измерить действительную силу. От водяного бака к медным рубашкам тянулись трубы, вдоль стены выстроились бачки с керосином, масло, инструменты и войлочные кошмы.

Жозеф Морель не отходил от машины четвёртый день. Сюртук он давно сменил на серую рабочую блузу, козлиная бородка растрепалась, под глазами залегли тени. Двое механиков с авеню д’Иври разбирали и собирали узлы по его указаниям, а писарь заносил в журнал каждое изменение подачи и каждый оборот маховика.

На малом ходу мотор работал, но под нагрузкой — нет.

Стоило затянуть тормоз, как обороты падали, выхлоп делался чёрным, а цилиндры начинали стрелять вразнобой. По расчётам, русская машина должна была показать силу, недоступную двум соединённым моторам Даймлера. На деле едва выдавала половину обещанного.

Люсьен стоял возле открытого окна, заложив руки за спину. На нём был светлый летний костюм, чересчур нарядный для пропахшей керосином мастерской. Он наблюдал, как Морель в третий раз проверяет тяги регулятора, и раздражение всё сильнее проступало на его красивом породистом лице.

— Вы говорили, что в Петербурге машина исправно работала? — не выдержал Вернье, опасно прищурившись.

— Она и здесь работает, пока от неё ничего не требуют, — глухо отозвался Морель и, насупившись, вытер пальцы ветошью. — Прибавляем подачу — смесь переобогащается. Убавляем — мотор глохнет. Русский не отдал регулировочных таблиц, а без них мы идём на ощупь.

— Для того я и привёз вас, месье Морель, — холодно заметил Люсьен, и его губы сжались в тонкую ниточку, — чтобы вы всё решили, а вы оказались бесполезны.

Инженер резко выпрямился. На худом лице вспыхнула обида, но он сдержался.

— Я всё проверил, когда осматривал машину в Петербурге, — проговорил он, упрямо вскинув подбородок. — Испаритель снаружи тот же. Вмятина, заклёпки, патрубки — всё сходится с моими записями. Зажигание исправно. Сжатие в цилиндрах есть. Остаётся найти правильную смесь.

— Значит, ищите и найдите, — распорядился Вернье, невесело улыбнувшись. — Для выставочного тарахтения мы могли купить шарманку. Мне же нужна мощь! Или я сделаю так, что вы больше нигде не найдёте работу.

Морель отвернулся, и по тому, как напряглась его спина, стало ясно: слова дипломата ему не понравились. Он велел ослабить тормоз, прогреть мотор и поднять обороты постепенно.

Маховик раскручивали втроём. На четвёртом обороте двигатель чихнул, выплюнул из выхлопной трубы сизое облако и подхватил. Кирпичный пол задрожал. В окнах задребезжали стёкла.

Сначала восемь цилиндров били неровно, каждый будто отстаивал право на собственный ритм. Затем звук слился в низкий тяжёлый рокот. Механик у водяного бака открыл кран, второй подал на тормоз. Писарь склонился над прибором, прикусив от сосредоточенности нижнюю