Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

– Подумай о своей репутации, – посоветовал Нестор.

– Я думаю. Как я буду выглядеть перед армией, если Агамемнон отберет у меня Брисеиду? Мои товарищи позволили мне оставить ее себе в знак уважения, которое они питают ко мне. Как всеобщее доказательство того, что я достоин. Если Агамемнон меня опозорит, я стану ничем.

– Не трать времени на этого предателя, – заявил Агамемнон. – Плевать мне, если он уйдет. На самом деле ему уже пора торопиться к своему любимому престарелому тяте. К отбившейся от стада козе начнут подтягиваться волки.

Я мог бы выдернуть меч из доски и вогнать его в эту мерзкую дыру, что он называл своим ртом. Подавив в себе это желание, я услышал собственный голос, прозвучавший будто со стороны:

– Без меня ахейцы будут падать, как сухие листья. Ты спас их от стрел Пеана, но только для того, чтобы подставить под меч Гектора. И когда ты наконец осознаешь, что дело проиграно, ты вспомнишь, кто вел армию в бой, пока ты насиловал девочек у себя в укрытии. Я поразил больше троянцев, чем любой другой ахеец, и тебе неприятно сознавать это. Клянусь тебе, сегодня же ночью ты пожалеешь.

– Я даже не замечу, что тебя нет.

Я сделал знак Талфибию и Эврибату:

– Чего ждете? Нет смысла откладывать.

Храня мрачное молчание, они шли за мной по лагерю мимо деревянных укрытий, палаток из шкур и вытащенных на сушу кораблей многих ахейских частей. Семь долгих лет борьбы по чужому произволу, и вот – как такое возможно? – я возвращаюсь во Фтию. Домой к Пелею. До войны я не ссорился с Троей и никогда не желал зла троянцам. Почему они должны быть мне врагами? Что они делали такого, кроме защиты собственных дома и семьи? Пусть они восторжествуют. Пусть восстановят свое богатство.

Возле своего жилища я позвал Брисеиду. Я не мог позволить людям Агамемнона зайти и схватить ее. Из-за двери выглянул Патрокл. Его не было на собрании, потому что он только что вернулся после осмотра больных моровой язвой.

Вскинув брови, он отметил присутствие микенцев.

– Добро пожаловать, друзья. Чего-нибудь выпьете?

– Они не с добром, – бросил я. И с нарастающим отвращением рассказал ему, что произошло на собрании.

В глазах Патрокла заблестели слезы. Он протестовал до тех пор, пока не понял, что это бесполезно. Потом вошел в домик.

– Попроси ее надеть фиолетовое платье, – крикнул я ему вслед, – как подобает царице.

Через несколько мгновений я услышал крик Брисеиды. Он разрывал меня на части. Приспешники Агамемнона поморщились. Потом послышался приглушенный разговор: Патрокл пытался успокоить Брисеиду. Ее жуткие рыдания заглушали его слова. В дверях появился раскрасневшийся от возбуждения Неоптолем. Многозначительно посмотрел на меня. Я не мог произнести ни слова. Он снова исчез в домике, где Брисеида уже выкрикивала проклятия в адрес Агамемнона.

Потрясенный, я побрел к морю. Далеко, за черневшей в ночи водой, гораздо дальше, чем видит глаз днем, лежала земля моих предков. Однажды Брисеида пересечет это море, направляясь в Микены, а не в Фессалию, за полмира от Лирнесса, где была царицей, за полмира от Трои, где стала моей женщиной. Зачем ей сожалеть о расставании со мной? Я уничтожил ее город и семью, убил всех ее мужчин и часть женщин, а саму Брисеиду обратил в рабство.

Я опустился на песок и закрыл лицо руками. В этот момент рабы, наверное, готовили ложе, освободившееся от Астиномы, для Брисеиды. Калхас, наверное, уже выводил Астиному из укрытия Агамемнона. Была ли дочь провидца удачливее Брисеиды? Уводившая ее рука полоснула лезвием по горлу дочери ее насильника. Я стонал и сыпал песок себе на голову.

– Ахиллес, не отдавай меня! – Брисеида бежала ко мне, ее черные волосы развевались, руки раскачивались. Патрокл положил руки на грудь Агамемновым подручным, убеждая их пока не гнаться за ней. Брисеида рухнула на песок рядом со мной.

Я упал на нее, закрыв своим телом.

– У меня нет выбора, моя милая.

– Я не могу пойти к нему. Только не к нему! Позволь мне остаться с тобой. Ты обещал меня защищать. Я думала, что не безразлична тебе.

Еще одна женщина, которой я не смог помочь. Еще одна Ифигения, павшая жертвой Агамемнона.

– Я не принес тебе ничего, кроме горя, – сказал я. – У тебя новый хозяин. Разве один завоеватель чем-то лучше любого другого?

– Я убью себя.

Мы лежали, свернувшись в клубок, и рыдали. Вокруг нас плескались волны, вечные и безразличные. Если бы только море могло поглотить нас.

Потом наконец Патрокл начал нас растаскивать и поднял Брисеиду на ноги.

– Держите голову выше, госпожа, – произнес он тихо.

Талфибий и Эврибат стояли уже возле нас. Каждый из них взял Брисеиду под руку, и они поволокли ее прочь. На песке оставался непрерывный след от ее ног. Я отвернулся от этого зрелища. Патрокл обнял меня – Патрокл, который оставался единственной постоянной величиной в моем мире, – и мы побрели по пляжу в противоположном направлении.

Глава 24

Ушел навсегда. Далекое воспоминание. Мучительный сон. Елена свернулась калачиком на кровати. Зажала уши руками и закричала. Плохо уже то, что ей не дали как полагается похоронить его маленькое тельце, но ей не удалось даже собрать прах и ссыпать в блестящую урну. Жестокие ветры Трои подхватили пепел погребального костра и разметали его, будто Нико и вовсе никогда не было на свете. Сможет ли он теперь попасть в загробный мир? Упокоится ли когда-нибудь?

Руки Париса ласкали ее, трясли и пытались отнять ее ладони от ушей.

– Отстань от меня! – закричала Елена, но его непрошеные прикосновения и ласковые слова утешения продолжали вторгаться в ее горе.

Дворцовые лекари ее не послушали. Не вняли ее мольбам применить травы и заклинания, которые не раз спасали жизнь Елене и ее братьям и сестрам в детстве. Вместо этого они пытались вытянуть зло из маленького изможденного тельца Нико с помощью гребней. Каждое поглаживание, по их настоянию, должно было быстро устранить один симптом: пот, озноб, обезвоживание, боли… Но богиня Камрусепа не поделилась своей магией.

Было ли это божественным наказанием Елене с Парисом за то, что они спровоцировали войну? Если так, то кто послал болезнь Нико – троянские боги или ахейские? Возможно, далеко за Эгейским морем Гермиона тоже лежала в ознобе и поту под тонкими льняными простынями. Промокала ли Полидора лоб ребенка? Молились ли дворцовые лекари Пеану? Плакала ли Гермиона из-за мамы, которая ее бросила? Помнила ли девочка вообще Еленин голос, ее лицо?