Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

давит на меня со всех сторон, будто став клеткой, подогнанной под мое тело. Колючие ветки скользят по моим волосам, не запутываясь в них, но царапая кожу головы, а когда я протягиваю руки вперед, призрачные шипы лезут в мои рукава. Они не портят ткань, но прокалывают кожу и пускают кровь. С каждым моим шагом терновник будто бы бесшумно расступается передо мной, оставляя двухдюймовое пространство между своими шипами и моим лицом. А позади меня снова смыкается, темный и плотный, как смерть. Сквозь это переплетение колючек не пробивается ни один лучик лунного света, и я знаю, что не сошла с красно-золотистой мозаичной дорожки только благодаря моей маленькой масляной лампе. Ее тусклый и мерцающий свет делает шипы еще острее и придает их движениям сверхъестественную таинственность. Ветви терновника пугают меня своей необъятностью, будто я направляюсь не в центр, полный шипов и тьмы, а пытаюсь выбраться из него наружу. Будто я стою на мелководье огромного океана, и в любой момент может начаться шторм.

А самое страшное, что терновник что-то шепчет мне. Его шепот заставляет мой желудок скручиваться от страха, и по моей спине ползут мурашки. Сначала я подумала, что это просто ветер, просачивающийся сквозь колючки, но с каждым шагом я все больше убеждаюсь в том, что это шепот терновника. Только я не знаю, шепчет ли он что-то сам себе или обращается ко мне. Я слышала истории о том, как терновник поет завораживающие песни. И по мере того как я все глубже погружаюсь в его дебри, мне хочется, чтобы это было правдой. Ведь тогда это уже будет не просто терновник, а сущность, которая чего-то хочет или желает. Тогда я могла бы бросить ему вызов и сорвать его планы.

Но я знаю, что это просто фантазии, которыми я тешу себя по мере моего движения от шипа к шипу. Терновнику будет все равно, даже если он меня убьет. Если эта темная колючая лоза внезапно обовьется вокруг моих ног и рук, а шипы разрастутся, чтобы надеть меня на себя, как животное на вертел, это произойдет так же спокойно и неизбежно, как проливаются зимние дожди.

Я вспоминаю рассказ матушки Уны о девочке, которая умирала в этих колючках. Думаю о людях, которые пытались войти в эти дебри и не вернулись. Большинство из них, как и я, были наделены королевским даром, но это их не спасло.

Неужели ты так сильно от них отличаешься? Думаешь, ты лучше их?

Нет, но если сейчас я поверну назад, то умру.

Медленно и очень осторожно я делаю еще один шаг вперед, и лианы внезапно разматываются, обнажая спрятанный в них скелет. С него будто соскоблены все следы кожи, волос и одежды. Он абсолютно белый и все же каким-то образом выглядит почти живым. Наверное, потому что не висит себе мирно, как реликвия в церкви. Его костлявые руки все еще цепляются за шипы, будто он пытается вырваться из их хватки, череп скелета запрокинут назад, а челюсть раскрыта в немом крике.

Я ничего не могу с собой поделать и вздрагиваю от ужасающего зрелища, а затем мгновенно вспоминаю, что возвращение назад попросту меня убьет. Поэтому я пытаюсь проскочить вперед, не касаясь скелета, но спотыкаюсь и, пытаясь ухватиться за что-нибудь, роняю лампу.

Она даже не успевает удариться о землю. Терновник ловит ее первым. Я хватаюсь за лампу, но слишком поздно. Лианы обвились вокруг ее ручки, и у меня не получается вырвать лампу из их хватки, а попытка выдернуть ее заканчивается тем, что шипы впиваются мне в кожу, и я со вздохом опускаю руку. Лампа не погасла, но ее пламя танцует вне пределов моей досягаемости, будто смеясь над моими усилиями. Я все еще вижу скелет, висящий прямо передо мной, но теперь он сдвинулся. Или, скорее, терновник сдвинул его, разобрав на кости, чтобы создать подобие созвездия, и оно теперь обрамляет выход, словно арка, через которую я должна пройти.

Внезапно на меня обрушивается ужас, и в течение бесконечного и тошнотворного мгновения все, что я могу, – стоять как вкопанная. Вот что сделает со мной терновник, если я совершу хоть малейшую ошибку. Если мои недостатки, как всегда, возьмут вверх, шиповник разорвет меня на части.

Мне хочется кричать. Хочется развернуться и бежать, ногтями вырывая себе путь из этого кошмара, но это приведет меня лишь к смерти.

Мрачное и холодное отчаяние накрывает меня, затягивая в свои глубины, и я понимаю, что отступить уже не могу. Если я поверну назад, шипы разорвут меня на части. Поэтому, если я хочу жить, мне придется лицом к лицу столкнуться с темнотой и пробираться вперед через лабиринт из костей. Но мне не хватает храбрости. Я просто не такая.

«О, Нин-Анна!» – мысленно обращаюсь я к своей богине, но не могу сдвинуться с места даже с молитвой.

Не знаю, как долго я стою на одном месте, борясь со своим прерывистым дыханием и всхлипами, но наконец в мою голову приходят мысли, звучащие как строгий голос матушки Уны:

– Ты когда-нибудь по-настоящему любила богов? Ты когда-нибудь любила свою семью?

Я столько раз клялась, что отомщу за их смерть, убив Рувена. Столько раз клялась, что больше никто никогда не умрет так, как мои мама, папа и Колон. А единственный способ добиться этого – идти вперед.

Я заставляю себя сделать несколько медленных глубоких вдохов, один за другим, и, игнорируя страх, бурлящий в моем животе, наклоняюсь, чтобы снять туфли, а затем чулки. Если я собираюсь идти вперед без лампы, мне нужно будет чувствовать, что я не схожу с пути. Мозаика под моими босыми ногами безжалостно холодна. Дрожа, я загибаю пальцы ног, а затем расправляю плечи и закрываю глаза.

– О, светлая владычица рассвета, помоги мне, – тихо молюсь я Нин-Анне. – Направь меня, дай мужества, выведи из этого места. Помоги мне, помоги, помоги!

По-прежнему с закрытыми глазами, я делаю шаг вперед, вытянув руки перед собой, и осторожно скольжу босой ногой по мозаичной дорожке. Первый шаг кажется почти невозможным, но следующий дается уже легче, а на третьем нащупываю пальцами рук гладкий изгиб кости и тут же отдергиваю руку. В тот же момент впереди раздается грохот, и даже с закрытыми глазами я точно знаю, что произошло. Ветвь терновника, на которой висел скелет, растворилась в воздухе, и кости упали на землю.

Тихий стон ужаса вырывается из моего горла, и несколько мгновений я не шевелюсь. Заикаясь, продолжаю шептать отчаянную молитву: