Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Ты пьян? – спрашиваю я.

Я и представить не могла, что первыми словами, которые скажу еретику-колдуну, разрушившему мое королевство и убившему мою семью, будут эти.

– Недостаточно, – говорит Рувен, отчеканивая каждое слово. – Как ты думаешь, в этом дворце осталось еще хоть немного вина? Хоть оно и не приносит мне достаточно забвения.

– Ты ужасно пьян. – Я качаю головой, даже не от страха, а от отвращения. – Ты… как ты мог?

Рувен с грохотом ставит кубок на стол, и вино выплескивается через край.

– Это и есть преступление, в котором ты собираешься меня упрекнуть? Пробравшись через мой терновник и выжив, что, кстати, не удавалось никому за все пятьсот лет, ты собираешься читать мне лекцию о вреде вина?

– Мало того, что ты превратил этот дворец в усыпальницу, – огрызаюсь я, – так теперь решил еще и кутить в нем?

– Ты что, воспитанница монастыря? – Он откидывает голову назад и смеется. – Злишься на мой маленький порок больше, чем из-за разрушения своего королевства?

Я прикусываю губу, думая о телах мамы и папы, лежащих рядом в постели, скользкой от крови и рвоты. Я думаю обо всех людях, лежащих на койках в нашей больнице, которых покинула надежда на то, что сила нашей богини принесет им исцеление. И думаю о скелете в терновнике. Безымянном человеке, который пытался все исправить и умер в мучениях, а из его костей сделали чудовищное зрелище.

– Я не злюсь, – говорю я странно спокойным голосом. – Я испытываю отвращение. В твоих руках была сила, способная привести Рунахию к покорности и заставить замолчать богов. И для чего ты использовал ее? Для того, чтобы добыть себе еще одну чашу вина?

– Сила? – Голос Рувена становится мрачным. – Ты думаешь, у меня есть сила, мышонок?

Мой желудок скручивает от знакомого чувства стыда за то, что мой потенциал снова оставляют без внимания. За то, что меня считают слишком тихой и мечтательной. Считают, что у меня никогда ничего не получится.

– Я не мышонок, – говорю я.

– Ну, у тебя не хватит когтей, чтобы стать кошкой. – Рувен поднимается со своего места и двигается ко мне с такой кошачьей грацией, которой у меня действительно никогда не было. – Или тебе просто не хватает ума, чтобы напасть на меня исподтишка. Из тени.

Когда он приближается ко мне, моя кожа будто вспыхивает, но я вспоминаю, что к одной из моих ног пристегнут нож. Сотню раз в монастырском морге одна из сестер внимательно смотрела, как я отрабатываю смертельные удары ножом под дюжиной различных углов на невостребованных мертвых телах нищих, но Рувену об этом неизвестно. В моем животе разгорается огонь, состоящий из обиды и ликования. Он считает меня безобидным мышонком, и именно это позволит мне победить.

– У тебя в запасе более чем достаточно заклинаний, чтобы тебя называли колдуном, – отвечаю я. – Или ты собираешься притвориться, что пришел сюда и уничтожил Рунахию не по собственной воле?

На его лице появляется выражение, которое я не могу распознать, а затем он внезапно оказывается рядом и, нависая надо мной, кладет ладони на стену по обе стороны от моей головы.

– Кто тебе пообещал? – спрашивает он почти нежно, и я вздрагиваю.

– Что?

– Кто-то дал тебе какое-то обещание, – усмехается он. – Пообещал, что если ты будешь сильно стараться, если будешь послушной и сделаешь невозможное, то станешь героем и все твои усилия будут этого стоить. Не лги мне! Не может существовать иной причины, кроме как разрушение моих чар, наложенных на дворец, по которой ты и твой золотой глаз могли сюда прийти. Кто дал тебе подобное обещание?

Слишком ошеломленная странной нежностью в его взгляде, чтобы подумать, я честно отвечаю на вопрос:

– Монахини Нин-Анны, – говорю я. – Они нашли и спасли меня, они…

Осознав, что я наделала, я захлопываю рот на замок, подавляя вырвавшийся из него предательский поток слов. Рувен не имеет права знать о моем прошлом, моих страхах и надежде.

– А тебе тоже кто-то дал обещание? – спрашиваю я, надеясь, что мой вопрос его заденет, но, услышав его, он только выпрямляется, отстраняясь, и улыбается.

– Ты плохо выучила урок. Я родился таким же чудовищем, как и ты.

Внезапно я перестаю чувствовать себя беспомощной, потому что Рувен ошибается. Его глаза могут казаться мне нежными и понимающими, но он совсем не знает меня. Я – не чудовище. И монахини никогда не называли меня так. Они говорили мне, что боги благословили меня на особую миссию и, выполнив ее, я смогу принять обет и занять свое место в монастыре. Если я убью Рувена, у меня будет все, о чем я мечтала. Я отомщу за свою семью, и больше никому не придется страдать и умирать так, как они. Монахини любят меня, а я люблю Нин-Анну. Так что мне все по плечу.

Когда я снова смотрю в его глаза, биение моего сердца учащается.

– Конечно, мы чудовища, но разве мы не можем быть хорошими чудовищами? – спрашиваю я его с фальшивой бравадой в голосе. Но он не верит мне.

Я вижу это по улыбке и нежному взгляду глаз.

– Нет, – шепчет он. – Не можем.

Рувен наклоняется ко мне, и на какой-то безумный миг мне кажется, что он вот-вот меня поцелует. Сначала в губы, а потом в лоб. Но он этого не делает. Он крепко сжимает руками мои плечи, а затем упирается подбородком на макушку и вздыхает.

Сначала я напрягаюсь, но, поскольку он не делает ничего ужасного, потихоньку начинаю расслабляться.

– Знаешь, еще не поздно, – говорит Рувен мягким извиняющимся голосом. – В отличие от меня, ты не связана никакими клятвами.

В мгновение ока у меня пересыхает во рту, а сердце начинает биться как безумное, но мне удается взять себя в руки и спокойно спросить:

– Что ты имеешь в виду?

– Конечно, ты знаешь что. – Он отступает назад и встречается со мной взглядом, но я качаю головой, искренне смущаясь.

– Тебя вырастили абсолютные ублюдки, – ругается Рувен себе под нос.

– Это были монахини, – предостерегающе говорю я.

– Прости. Тебя вырастили полные суки.

Я сдерживаюсь, чтобы не ответить, что даже дикие собаки были бы для меня лучшей семьей, чем колдун. А монахини стали лучше и того, и другого.

В злости Рувена нет никакого смысла, но я понимаю, что могу воспользоваться этой слабостью.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я снова.

– Ты удивляешься, почему я пью? – глухо смеется он. – Колдовство, с