Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

В конце концов ужас, сжимающий мой желудок, начинает таять, и я осторожно продвигаю ногу вперед. Кости тихонько постукивают о мозаику, когда я сдвигаю их с дороги пальцами ног. Это же всего лишь кости. Чистые и прохладные на ощупь.

Я помогала монахиням переодевать тела людей, умерших в монастырской больнице. А к язвам, сыпи, опухолям и зловонной плоти бедняги, умершего от гангрены после того, как он отказался позволить монахиням ампутировать его ногу, прикасаться было гораздо страшнее. И все же я могла это вынести. Монахини Нин-Анны поклялись исцелять больных и заботиться о телах тех, кого им исцелить не удалось. Я же была рождена для того, чтобы спасти королевскую семью, и, возможно, это означает, что у меня есть долг перед всеми, кто пытался сделать это раньше и потерпел неудачу. Поэтому, шепча молитву за упокой души безымянных костей, я продвигаюсь глубже в заросли терновника, хотя новоприобретенная решимость не облегчает мой путь.

Когда заросли терновника наконец расступаются, и мои глаза после темноты ослепляет бледный лунный свет, мне удается сделать один шаг вперед, после чего я падаю на колени.

Какое-то время все, что я могу делать, – это хватать ртом воздух. Ребра сжимаются под корсетом, который обычно не доставляет мне дискомфорта. Я не могу поверить, что все кончено. Не могу поверить, что я выжила. Мое тело все еще дрожит при воспоминании о шепоте терновника, а кожа чешется и щиплет в тех местах, где он царапал меня.

Но я жива.

Я приподнимаюсь и смотрю, до чего смогла добраться. В старых легендах его называли Дворцом десяти тысяч арок, и, глядя на него сейчас, я думаю, что это точное название. Прямо передо мной возвышается дворец, состоящий из арок, нагроможденных одна на другую. Одни из них глухие и вписаны в ровную стену, другие обрамляют двери или окна, а третьи образуют открытые проемы на балконах.

Я стою прямо перед главным входом во дворец. Когда-то давным-давно, в один летний день, через эти огромные позолоченные двери прошел Рувен. Они все еще приоткрыты.

На левой двери вырезано изображение высокого величественного мужчины без лица, только большое кольцо вместо головы. Томбриэл – бог звездного света и мудрости. На правой двери изображена властная дама с изогнутыми рогами на голове и костяной пластиной, закрывающей лицо. Джуни-Акха – богиня победы и дневного света. Они слепо смотрят на меня сверху вниз. Безмолвные, как и остальные боги. Такими они оставались на протяжении пятисот лет.

Молчать им осталось недолго.

Я вскакиваю на ноги и поднимаюсь по лестнице во дворец.

4

Солнечный свет, льющийся через высокие узкие окна коридора и, словно масло, скользящий по полу, слепит мои глаза. Это так неожиданно, что я не сразу понимаю, почему щурюсь, а мои глаза слезятся.

В изумлении я выхожу на один из залитых солнцем участков мрамора. Он кажется почти горячим, как будто пролежал на солнце несколько часов. Сначала я не могу понять, как возможно, что за пределами дворца царит весенняя полночь, а внутри в разгаре летний полдень, но потом вспоминаю о летнем дне пятьсот лет назад. Рувен захватил своим заклинанием не только двор, но и время. Своим колдовством он поймал тот час летнего дня, словно муху на мед. Воздух, которым я сейчас дышу, пятьсот лет назад занес в эту комнату летний бриз, поэтому он пахнет так сладко и в нем нет примеси мусорной вони и фабричного дыма, которыми сегодня пропитан весь Аназир.

Внезапно мое удивление сменяется колючим страхом, проносящимся по моему позвоночнику. Я попала прямиком в момент триумфа Рувена.

– Но я смогла пройти через терновник, – говорю я сама себе. – Я могу убить его.

Поэтому я продолжаю свой путь и уже в следующем коридоре нахожу первых спящих вечным сном людей. Судя по одинаковым туникам, это слуги. Одна из них – женщина средних лет, стоящая на коленях в углу комнаты, прислонилась головой к стене. А другой, лежащий в центре, раскинув руки, – юноша с молочно-бледным лицом и рыжими волосами. Я опускаюсь на колени рядом с ним и касаюсь его щеки. На ощупь кожа мальчика теплая, мягкая и здоровая. В нем нет холодной неподвижности трупа, но он не дышит, а прикоснувшись к его шее, я не чувствую биения пульса.

И снова по моей коже бегут мурашки от осознания того, насколько огромна и сверхъестественна сила Рувена. Обитателей дворца удерживает внутри отнюдь не сон. Создается впечатление, что все пятьсот лет они провели в моменте между вдохом и выдохом, между одним ударом сердца и следующим.

Пройдя через дюжину комнат, я наконец улавливаю шум. Тихий стук, который в монастыре, окруженная суетой монахинь, я бы никогда не заметила. Но здесь, в абсолютной тишине спящего дворца, этот стук кажется мне ударом гонга.

Сейчас, здесь.

Я встречусь с ним.

Иду на шум, заворачиваю за угол и вижу небольшую, богато украшенную столовую. Должно быть, она предназначена для королевской семьи. Сначала мне в глаза бросаются позолоченные стулья и длинный стол из темного отполированного камня, в дальнем конце которого сидит Рувен.

Первая ошеломляющая меня мысль: «Он всего лишь мальчик».

Потому что человека, пьющего из украшенного драгоценными камнями кубка, едва ли можно назвать мужчиной. Он выглядит не более чем на год или два старше меня. На его бледном вытянутом лице все еще присутствуют мальчишеские черты, но губы сердито искривлены. И он красив. Я всегда представляла себе Рувена похожим на его изображение, которое мы сжигаем каждый год в ночь костров. Отвратительным усохшим стариком, кожа которого покрыта шрамами от темной магии. Возможно, с фурункулами или гнойниками. Но на самом деле он выглядит так, как я всегда представляла себе принцев древности. У него аристократические линии носа и подбородка и величественная осанка. Даже в тусклом свете я вижу, как сияет золотистая радужка его правого глаза.

С дрожью я осознаю, что он такой же, как и я. Он не больше принц, чем я принцесса. Мы оба – простые люди, рожденные с королевским даром. Но я использую этот дар, чтобы служить богам, а он использовал его, чтобы стать колдуном.

Пока я смотрю на Рувена, он не торопясь делает глубокие глотки своего напитка, а затем, наконец, поднимает на меня глаза и смотрит поверх ободка кубка. Отчасти презрительно, отчасти со скукой.

– Ах, – говорит он. – Наконец-то они нашли еще одного.

Его голос глубже, чем