Желание богов - Тан Ци

Сяо-Хуа нахмурилась, будто задумавшись. Даос усомнился: неужели этот простоватый дух цветов и вправду способен что-то осмыслить своей красивой головкой?

Но тут госпожа Хуа посмотрела на него, затем на обернувшегося третьего принца и наконец остановила взгляд на последнем.

– Раньше я думала, что генерал – просто командующий войсками Великой Си. Но сегодня, услышав ваш разговор с наставником, поняла: вы не из этого мира. Даже наставник государства относится к вам с почтением. Значит, если он не в силах справиться с последствиями вмешательства… то вы, должно быть, в силах?

Наставник государства удивился. Этот глуповатый цветочек неожиданно ухватил самую суть. Действительно, даже если младший сын Небесного владыки нарушит важный закон небесного двора, ведомство наказаний, вероятно, пойдет на уступки. Ему, простому даосу, разумеется, такое не светит.

Леденящий ветер ворвался в дверь, пламя в стеклянной лампе затрепетало так, словно вот-вот погаснет.

Третий принц нашел подходящий колпак для лампы, накрыл ее и лишь тогда, опустившись за стол, взглянул на все еще коленопреклоненную Хуа Фэйу.

– Наставник государства преувеличивает, – нахмурился он. – Характер Ди Чжаоси не столь порочен. Пока он с А-Юй… – Его высочество запнулся и, избегая имени, поправился: – Пока он с княжной, с ней ничего не случится. Мое вмешательство ни к чему.

Но эти успокаивающие слова не возымели действия. Сяо-Хуа сжала кулаки:

– Но я не верю ему! Я верю только генералу!

Лянь Сун усмехнулся – в его голосе зазвучало легкое раздражение:

– Ты не веришь ему, но веришь мне? А между нами нет разницы. – В словах его сквозила едва уловимая насмешка.

Неожиданно Сяо-Хуа считала ее и горячо возразила:

– Конечно разница есть! Я верю вам, потому что госпожа любит вас! Вы единственный, кого она любила, кому доверяла всей душой! Раз она верила вам, то буду верить и я!

Последние слова повисли в воздухе, погрузив покои в тишину. Даже шум ветра в листве и капли водяных часов будто застыли, скованные внезапно ударившим морозом.

Спустя долгое время тишину нарушил голос третьего принца:

– Ты… что за чушь ты несешь? – Холодная улыбка сошла с его лица, брови сдвинулись, придавая взгляду мрачность. Но в его глазах не было ярости – лишь растерянность и недоверие.

Сяо-Хуа горячо возразила:

– Это не чушь! Вот, смотрите! – Она торопливо развязала узелок, извлекла два исписанных листа и мешочек для благовоний. – Когда вы отправились в поход на Северную Вэй, госпожа писала эту сутру, молясь за ваше благополучие. Кровью своей писала, не тушью! И этот ароматный мешочек она сделала нарочно для вас… – Внезапно вспомнив, она достала из рукава маленькое зеркальце в форме цветка водяного ореха. – И еще! Перед грядущим отъездом госпожи из столицы я так тосковала, что записывала в это зеркало каждую нашу встречу. Она сама призналась, что любит вас! Если не верите, взгляните сами!

Зеркало вспыхнуло серебристым светом, в воздухе возникло изображение. Сяо-Хуа прошептала:

– Это ее последняя ночь в Пинъане…

То была ночь на шестнадцатый день двенадцатого месяца. Луна висела в небе, круглая, как колесо изо льда.

Зная, что на следующий день госпожа уедет, Сяо-Хуа, невзирая на холод, пробралась к пагоде Десяти цветов, чтобы увидеть ее в последний раз.

Она нашла Чэн Юй на крыше десятого этажа. Та, кутаясь в меховую накидку, сидела на коньке крыши с кувшином вина, у ее ног тлели угли переносной жаровни – должно быть, Ли Сян, которую прогнали, оставила его из заботы.

Хоть снег и перестал идти несколько дней назад, старые сугробы еще не растаяли, и на улице по-прежнему стоял лютый холод. Маленькая жаровенка едва ли могла с ним справиться. Сяо-Хуа, беспокоясь, что подруга замерзнет, первым делом попыталась уговорить ее спуститься вниз.

Чэн Юй, с мутным от хмеля взглядом, тем не менее ответила удивительно трезво:

– Не волнуйся. Я просто поднялась сюда, чтобы в последний раз взглянуть на город. – В ее голосе зазвучала легкая грусть. – Ведь я прожила здесь шестнадцать лет. Теперь, когда приходится уезжать, понимаю, как мне будет не хватать этого места.

Обычно Чэн Юй забиралась на высоту, только когда напивалась. Найдя ее на крыше, Сяо-Хуа сразу предположила, что та изрядно набралась. Но теперь, слыша ее четкую речь, засомневалась. В то же время чувствительное сердце Сяо-Хуа сжалось от этих слов.

– Если в Уносу будешь тосковать по родине, просто позови меня! – воодушевленно предложила она после мгновения раздумья. И самоотверженно добавила: – Я примчусь и отвезу тебя обратно!

Княжна рассмеялась, но вскоре опустила глаза, пряча улыбку.

– Не надо. Лучше, если ты, совершенствуясь в магии, научишься преодолевать тысячи ли в день, – тихо сказала она. – Тогда иногда привози ко мне Сяо-Ци и Сяо-Ли. – Она вздохнула. – В Пинъане, честно говоря, не так уж много людей, по которым я бы тосковала.

Говоря это, она вертела в руке какую-то вещицу.

Каждое слово Чэн Юй в тот день звучало спокойно и легко, но от этого становилось только больнее. Пусть Сяо-Хуа и была простовата, она умела сопереживать и поэтому понимала: не стоит усугублять печаль прощания.

– Ой, а что это у тебя в руке? Мешочек для благовоний? – нарочито бодро перевела она тему, указывая на вещицу в руке подруги.

Услышав вопрос, Чэн Юй замерла. Она разжала пальцы, словно сама не осознавала, что держала, и взглянула вниз. Сяо-Хуа разглядела изящный мешочек из сиреневого шелка, расшитый разноцветными нитями в виде лотоса с тысячью лепестков. Этот цветок славился своей сложностью, и вышить его было крайне трудно. Но здесь каждый лепесток, белый с розовой окантовкой, будто переходил один в другой, создавая иллюзию живого цветка. Сразу видно, что это работа Чэн Юй.

– Этот мешочек… ты ведь не для себя его шила? – не удержалась от вопроса Сяо-Хуа.

Выражение лица Чэн Юй вдруг задеревенело. Она не ответила.

Взгляд Сяо-Хуа упал на несколько страниц у основания жаровни. Подняв их, она ахнула:

– Да это же сутра, написанная кровью!

Достав светящуюся жемчужину Ночи, Хуа Фэйу внимательно изучила страницы.

– Эти знаки… ты писала для… – Она резко замолчала, в ее глазах появилось понимание. Цветочный дух посмотрела на Чэн Юй. И все же не смогла удержаться от вопроса: – Они… будто обгорели?

Чэн Юй опустила голову, а когда подняла ее вновь, на губах играла странная улыбка. Она снова сжала в руке ароматный мешочек.

– Ничего страшного. Я все равно собиралась их сжечь, просто за вином забыла.

Не дав Сяо-Хуа опомниться, она швырнула мешочек прямо в жаровню.

Ум Хуа Фэйу был неповоротлив, зато руки проворны. Она мгновенно выхватила мешочек из огня и принялась