Желание богов - Тан Ци

– Этот мешочек ты ведь делала для генерала Ляня? И сутру кровью писала тоже для него?

Услышав ее слова, Чэн Юй застыла. Через мгновение ее лицо заледенело.

– Какая теперь разница?

Сяо-Хуа замялась:

– Но в них же вложена душа… Разве не жаль уничтожать такое?

На губах княжны появилась горькая усмешка.

– Что тут жалеть? – тихо спросила она, глядя на спасенные сокровища. – Их существование лишь напоминает мне, как смешна и нелепа я была. Разве такие вещи не стоит сжечь?

Хуа Фэйу так не думала. Она осторожно предположила:

– Мне кажется, между вами с генералом произошло какое-то недоразумение… – Она непоколебимо верила в свою правоту. – Ведь ты же говорила, что он тебя целовал, значит…

Чэн Юй резко прервала ее:

– Он соблазнился моей красотой, не более.

Фраза «соблазнился красотой» прозвучала как пощечина. Словно не в силах вынести такое унижение, Чэн Юй снова подняла кувшин и сделала несколько жадных глотков.

Сяо-Хуа, глядя на ее застывшее лицо, не знала, что сказать. Впервые в жизни она ощутила, как косен ее язык. Впрочем, казалось, любые слова теперь будут излишни. Она вздохнула.

Но Хуа Фэйу и правда была находчива – вздыхая, она умудрилась незаметно сунуть сутру и мешочек в рукав. Она сама не поняла, зачем это сделала. Просто решила их сохранить.

Пробил час Крысы. В этом серебряном от снега мире даже лунный свет казался ледяным. Допив последние капли, Чэн Юй поставила пустой кувшин у ног и спокойно устремила взгляд вдаль.

Когда Сяо-Хуа снова собралась с духом, чтобы уговорить Чэн Юй спуститься, она вдруг увидела, как по лицу бесстрастно сидящей княжны неожиданно покатились слезы. Две капли упали с ресниц, быстро скользнули по щекам и исчезли в складках одежды, оставив после себя лишь едва заметные влажные дорожки.

Чэн Юй никогда не любила плакать. За все эти годы Сяо-Хуа ни разу не видела ее слез. Даже в последнее время, когда та страдала от несчастной любви, княжна сохраняла внешнее спокойствие, из-за чего Сяо-Хуа даже подумала, что рана, нанесенная господином Лянем, не так уж глубока. И вот теперь Чэн Юй плакала. Потрясенная подруга невольно прошептала:

– Повелительница…

Сама Чэн Юй, казалось, не понимала, что плачет. Ее голос звучал тихо:

– Мешочек для благовоний дарят возлюбленному, обувь и головные уборы – старшим братьям. Тогда он настаивал, чтобы я вышила для него мешочек. В тот момент я не понимала и думала, что он просто забавляется. Потом мне казалось, что я все осознала. Он хотел стать моим возлюбленным? – Ее губы дрогнули в горькой усмешке. – Я была счастлива. Вышивала, представляя, как удивлю его этим подарком, когда он вернется с победой.

Она замолчала. Слезы еще блестели на ее щеках, но на губах уже играла улыбка – улыбка, полная насмешки над собой.

– Оказалось, я это себе напридумывала. Он действительно все это время просто развлекался со мной.

Сердце Сяо-Хуа сжалось от боли, но она не знала, как утешить подругу. Видя, что Чэн Юй тянется за вином, она попыталась остановить ее:

– Вино – это, конечно, хорошо, но не стоит слишком налегать…

Увы, сердце ее размякло, поэтому и голос прозвучал нетвердо, так что Чэн Юй просто пропустила ее слова мимо ушей.

Открыв новый кувшин, княжна выпила половину и снова уставилась вдаль. Через долгое время она поднесла руку с кувшином ко лбу. Закрыв глаза, она устало пробормотала:

– Он показал мне, каково это – любить. Как это может быть прекрасно. А потом так быстро всего меня лишил. Он обманул меня. – Ее шепот был обращен к единственной слушательнице. – Сяо-Хуа, что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала.

В груди Хуа Фэйу похолодело. Наконец она подобрала слова утешения:

– Если чувство приносит такую боль, может, лучше просто забыть?

Чэн Юй долго молчала, затем тихо кивнула:

– Угу. Уже поздно.

Покачиваясь, Чэн Юй поднялась.

Ее голос звучал ясно, будто вино на нее не подействовало. Но только сейчас Сяо-Хуа поняла – княжна действительно напилась. Именно поэтому она плакала при ней и говорила все это. Хуа Фэйу поспешно вскочила, желая поддержать ее, но та отстранилась.

Лунный свет был холоден, как и окружающая тьма. Чэн Юй шаталась, идя по коньку крыши, ее одинокая фигура казалась призрачной и неестественно печальной в этой безмолвной ночи.

В этот момент изображение в зеркале исчезло.

Наставник государства внимательно наблюдал за третьим принцем. Всю ночь его высочество сохранял ледяное спокойствие, но, когда в отражении появилась фигура Чэн Юй, его безупречная маска дала трещину. А когда она без колебаний бросила ароматный мешочек в жаровню и с горькой насмешкой над собой произнесла, что его существование лишь показывает, как смешна и нелепа она была, лицо принца постепенно побелело.

Такая бурная реакция удивила и озадачила даоса. Он не мог понять, почему принц, хладнокровно воспринявший известия о замужестве и исчезновении Чэн Юй, теперь так взволнован, увидев только ее профиль и услышав неясное признание в любви.

Конечно, он не мог понять.

Для Лянь Суна все его разумные решения, трезвые суждения и последовавшая за ними отстраненность строились на убеждении, что Чэн Юй не испытывает к нему чувств. Он никогда не предполагал, что она может любить его.

Она любила его. А что сделал он?

Еще в ту ночь, когда княжна пришла в дом наставника государства и настойчиво спрашивала через зеркальный пруд, было ли у него много женщин, он должен был догадаться. Иначе зачем ей знать о его прошлом? Но что он ответил? Просто подтвердил, без объяснений. А когда она дрожащим голосом спросила, была ли она для него просто развлечением, он, желая убить ее надежды, не стал отрицать. После этого он самодовольно решил разорвать все связи, позволил ей уехать на чужбину, не проявив ни интереса, ни участия. А сегодня ночью, когда наставник государства сообщил о ее исчезновении, он самонадеянно и хладнокровно вверил заботу о ней Ди Чжаоси…

И без того тонкая нить здравомыслия с треском порвалась.

Третий принц пошатнулся. Ноги перестали его держать, и он оперся на край стола.

«Что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала», – сквозь слезы сказала княжна Хуа Фэйу.

Капельки слез замерли на ее ресницах, затем сорвались вниз, покатились по щекам, сплетаясь в невидимые узы, которые сдавили его сердце, причиняя невыносимую боль.

«Что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала».

Она выпила и сквозь слезы говорила, печально, но очень спокойно. За этой показной безмятежностью Лянь