Притворяясь придурками - Мугуа Хуан

Хэ Чао оставалось три до полусотни. Опускаясь, он заодно наклонился к уху Се Юя: «Из соседней группы, предпоследний ряд. Тот самый, которого в начале года из-за интернет-романа вызывал на беседу старина Тан».

Се Юй порылся в памяти безрезультатно — на лице было написано крупными буквами: «Без понятия».

— Так и знал, что не помнишь, — Хэ Чао выжался, перевёл дух и добавил: — Ты у нас в классе считай уже больше месяца торчишь — и кого ты вообще запомнил?

С того угла, под которым лежал Се Юй, был виден выпирающий кадык юноши, а ниже по шее — слегка растрёпанный ворот школьной формы.

Пятьдесят отжиманий не могли пройти бесследно, да ещё и на нервах. Доделав последнее, Хэ Чао подумал: «Ёбаный в рот, ну и вымотался». Он повернул запястье, завалился на бок — прямо рядом с Се Юем — и лениво протянул: «...Полста. Ну что, твой гэ — силён?»

Се Юй отодвинулся: «Отвали. Моя мать рожала только меня одного».

Фу Пэй стал звездой дня — умудрился выдать двадцать с лишним отжиманий на одной руке. Остановившись, он шёпотом спросил Вань Да: «На меня девчонки смотрели?»

Вань Да неловко было открывать ему жестокую правду: все зеваки — что девушки, что парни — пялились на двух знаменитых красавчиков их класса.

— Если тебе кажется, что смотрели, — значит, смотрели, — Вань Да похлопал Фу Пэя по плечу. — Давай, вставай.

Вообще-то должны были поменяться: нечётные сверху — и ещё подход по полсотне. Но физрук явно не рассчитал время: когда они собрались меняться, прозвенел звонок.

Физрук глянул на секундомер на груди и с ноткой сожаления сказал: «Уже звонок? Ну ладно, тогда урок окончен».

«...»

Чётные заголосили о своей невезучести. Нечётные не знали, радоваться или нет: с одной стороны, провалялись без дела пол-урока, а с другой — отжиматься, нависая над кем-то, как-то не очень-то и хотелось.

Вернувшись в класс, Хэ Чао и Се Юй за весь следующий урок почти не разговаривали.

Атмосфера была не то чтобы неловкой. Раньше Хэ Чао без умолку трещал, а теперь внезапно притих. Иногда он заговаривал с Се Юем, но едва начав тему, стоило ему взглянуть на собеседника — мозг будто вырубало, и слова кончались.

— Да что ты хочешь сказать-то?

Се Юя достали эти приставания: то «Се Юй», то «Старина Се», то «Сосед» — назовёт по имени и молчит. Бесило до головной боли.

Хэ Чао раскрыл учебник английского, ткнул в страницу и с трудом придумал вопрос: «На какой мы странице?»

Се Юй сказал: «Третий юнит».

Хэ Чао сказал «А» — и снова замолчал.

Двое сидящих впереди переглядывались в растерянности и передавали записки: «Они что, поссорились? Поругались?»

Записка дошла до старосты. Лю Цуньхао, вспомнив, как нежно-любовно эти двое школьных задир выглядели на физре, под шумок — пока учительница английского повернулась к доске писать примеры — нацарапал ответ: «Да нет, на прошлом уроке ещё как котики тёрлись».

Хэ Чао, как припадочный, просидел над учебником, пялясь в него, и только потом вспомнил, что вообще-то не должен слушать урок — он должен сидеть в телефоне.

И тут Се Юй, который каждый урок свято помнил о миссии «сидеть в телефоне», переписываясь с Чжоу Далэем, вернулся в список чатов и увидел обновлённую подпись Хэ Чао: «Ааааааааааааааааа».

Се Юй: «...» Этот парень точно спятил.

Перед спартакиадой пришла заказанная классом форма. Старина Тан специально велел всем примерить — посмотреть, как сидит, — а сам приковылял из учительской со стареньким фотоаппаратом.

Классная форма оказалась толстовкой на заказ — накинул и готово. Чтобы решить, какую надпись на ней сделать, в классе устроили голосование. Предлагали всякое: «Время не старит — мы не разлучимся», «Юность — спектакль без финала»...

В итоге голосование превратилось в битву лириков и дерзких.

— Твой батя — самый крутой!

— Юность — спектакль без финала!

— Твой батя — самый крутой!

«...»

В конце концов, когда спор перешёл все границы, пришёл старина Тан. Этот учитель словесности, уже ступивший одной ногой в ряды мужчин среднего возраста, одарил их четырьмя иероглифами: «Любовь и мир».

Хэ Чао вытащил толстовку, встряхнул — крой самый обычный, зато на спине ярко выделялись четыре иероглифа: «Любовь и мир».

Се Юй мялся долго — надевать не очень хотелось.

Но больше всех страдал Ло Вэньцян — не в мужской же туалет идти переодеваться в платье. Хэ Чао накинул толстовку, подозвал Лю Цуньхао и остальных, и они выстроились живой стеной: «Не боись, братан, смелее переодевайся».

Когда Се Юй вернулся из туалета, Вань Да закричал: «Юй-гэ, давай к нам! У нас тут дырка, помоги прикрыть».

— Не буду.

— Чао-гэ, твой «малыш», — когда ледяной босс Западного корпуса прошёл мимо, Вань Да тихо сказал Хэ Чао, — может, приструнишь?

Хэ Чао, держа руки в карманах, водил пальцем по фантику леденца, вдруг улыбнулся и сказал: «Этим я правда не управляю... Это он мной управляет — ещё как».

У Вань Да в голове невесть откуда всплыло слово «подкаблучник», и он сам испугался. К счастью, Ло Вэньцян уже переоделся и, несчастный, продолжал жаться в углу, боясь показаться. Это отвлекло общее внимание: «Переоделся — так выходи! Давай быстрее, ты мужик или кто? Чего копаешься?»

Хэ Чао отошёл на пару шагов назад и встал у своей парты. С его отступлением некое крупногабаритное существо, скрючившееся в углу, предстало перед всеми без прикрытия.

Ло Вэньцян скрёб стену: «...Я не хочу жить. Вы жестоко лишили невинного юношу шанса на школьную любовь — за все три года старшей школы мне теперь девчонок не видать».

Хэ Чао сидел на столе и смеялся.

Се Юю тоже было смешно, но сочувствия оказалось больше, и он решил подарить физоргу последний остаток уважения.

Хэ Чао заметил это, протянул руку и потрепал его по голове: «Малыш, плохое настроение?»

— Нахрен твоего «малыша».

Договорив, Се Юй сам не удержался и чуть не рассмеялся. И добавил: «Не хочу быть слишком жестоким».

Тан Сэнь поднял камеру, стоя в дверях класса, и с улыбкой сделал снимок.

Никакого официального общего фото: никто не строился — все полукругом толпились в задней части класса. Ло Вэньцян долго рыдал, потом Вань Да сунул ему зеркало — и тот рыдать перестал, мгновенно рассмеявшись над собой. Сюй Цинцин стояла рядом и снимала на