Ведьма пустоши - Джессика Кури

Завтра мой последний шанс. Послезавтра мне исполнится двадцать один год.

К завтрашнему вечеру я должна раздобыть для Лахлана ветвь Двирры, но я так ни на шаг и не продвинулась в поиске заклинания, открывающего врата. Срок сжимался на моей шее удавкой, и паника затаилась под кроватью, точно кракен – стоило ступить на пол, и он сожрал бы меня. Я понятия не имела, что делать, но знала одно: надо действовать. Немедленно. И лучше прямо сегодня. Я должна найти путь в Эльфхейм или лишиться магии навсегда.

К Лахлану я больше не ходила. Оставалось всего два перехода через гобелен, и он был слишком драгоценным даром, чтобы тратить его по пустякам. Какое счастье – не видеть этого фейри! Но то и дело на моем подоконнике появлялась клубника: напоминание, что он ждет. Как она туда попадала, ума не приложу.

Конрад ни разу не обмолвился о моем отъезде из Рейвенсгейта. Я почти готова была поверить, что он забыл о нашем уговоре. Впрочем, это уже неважно – так или иначе завтра моему пребыванию здесь придет конец. Либо я достану ветвь Двирры, либо нет. Либо я сохраню свою магию, либо лишусь ее. Что бы ни случилось, оставаться здесь дольше не имело смысла.

От отчаяния внутри все сжалось в тугой узел.

Но, Мойры, разве можно мыслить под этот проклятый грохот, от которого дрожат оконные стекла! Конрад не столько играл на волынке, сколько пытал ее смертным боем. И вот уже две недели каждое утро начиналось одинаково: он будил нас всех этим жутким гвалтом. Каждая нота – это удар по барабанным перепонкам, обостренный необузданным рвением, с которым они исполнялись.

Сильви говорила, что он играет на волынке либо если очень счастлив, либо если наоборот.

К несчастью для всех нас, настроение лэрда менялось без предупреждения: от приступов черной тоски он перескакивал к диким вспышкам энергии, и тогда они с Сильви носились по дому, горланя, топая и съезжая по перилам. В такие дни миссис Макдугал суетилась, фыркала и выговаривала Конраду, чтоб не забывал о своем возрасте. Но Сильви рядом с ним оживала по-настоящему – глаза ее теплели и лучились обожанием, смех разносился по коридорам. Нетрудно было заметить, что она боготворит его всей душой.

Но в иные минуты на него находило затмение: я заставала его у окна вцепившимся в подоконник, словно он силился проломить стекло и улететь – вольный черный ворон, похожий на тех, что вырезаны на парадных дверях. Он рвался на волю, это было яснее ясного. Сильви считала это место темницей, но Конрад-то знал, что так оно и есть.

По вечерам, когда Сильви засыпала, мы пробирались в конюшню и я учила его оберегам, защитам, ослепляющим заклятьям – всему, что могло бы помочь защитить семью. Но половину времени мы просто сидели на тюках с сеном и разговаривали. Он просил рассказать о Лондоне, и я описывала рыночную суету, колокола Вестминстерской школы, сточные канавы и детей-оборванцев из подворотен. Он слушал так, словно я рассказывала истории о богах, а не о простых бедных людях, среди которых выросла. Конрад жадно впитывал каждое слово о мире. Я даже рассказала ему о своей тете и о том, как меня наказывали в школе, хотя и смягчала детали. Не хватало еще, чтобы в конюшне повторилась та же история, что в прошлый раз, когда Конрад не совладал с наплывом силы.

Он больше не касался меня так, как в ту ночь. Возможно, потому что я тщательно соблюдала дистанцию между нами – больше никаких тесных убежищ на двоих, никаких прикосновений сверх необходимого для уроков. Всякий раз, когда мне хотелось вытащить соломинку из его волос или взять за руки, поправляя «колыбель для кошки», я вспоминала насмешливый смех Лахлана и сдерживалась. Всякий раз, когда взгляд Конрада задерживался на мне дольше обычного, я отводила глаза. А когда он справлялся с особо трудным уроком и рубашка, промокшая от пота, облепляла его грудь, а на щеках проступали ямочки от горделивой улыбки, я закрывала глаза и молила Мойр о силе духа.

А может, мне все это просто почудилось? Тот жар в его глазах, нежность пальцев на моей коже во время первого урока – может, ничего этого и не было и оберегаться мне не от чего? Может, он в самом деле видел во мне лишь временную гостью, у которой есть чему поучиться, пока мы не разойдемся навеки. Может, когда он сказал, что тот поцелуй в Эльфхейме был лишь представлением, он не солгал.

Но одно я отрицать не могла: с той ночи в нем что-то переменилось. Со мной он стал проще, вел себя почти по-свойски. Ему казалось, что между нами нет недомолвок и что он знает мои сокровенные тайны, а я – его. Я подыгрывала, позволяя ему так думать, не в силах представить, как признаться, что я орудие в руках убийцы его отца.

И как ни старалась держаться отстраненно, меня понемногу затягивало, засасывало в этот тихий чудаковатый мирок, который они с Сильви выстроили: мир игр, лошадей, книг и внезапных диких пробежек по коридорам в одних чулках. Но когда настроение у него портилось, это походило на грозу, проносящуюся по ясному небу и окутывающую все вокруг своей тенью. Тут уж и Сильви не могла до него достучаться: он запирался в кабинете и погружался в размышления.

Когда он отлучался на целый день – патрулировать границу или, как я полагала, навещать Моргейн, – Сильви прокрадывалась ко мне, и я объясняла ей разницу между тамбурным и стебельчатым швом, а она вышивала образцы. Если б Конрад застал нас за этим, он бы тотчас меня вышвырнул. Была одна черта, которую он никому не позволял переступать: все, что могло подвергнуть Сильви опасности. Она, кажется, понимала, чем мы рискуем, и вела себя очень скрытно. Она внимательно слушала и, словно губка, впитывала каждое слово, и, хоть стежки у нее выходили кривоватые, а нитки вечно путались, день ото дня я замечала, как она делает огромные успехи.

Этим утром звуки волынки Конрада звучали дольше обычного, и подушки уже не спасали.

В конце концов я выскочила из постели, накинула шаль прямо на платье и сбежала вниз. Сильви и Макдугалы уже повыходили из своих комнат и столпились на верхних ступенях, щурясь спросонья, с помятыми, невыспавшимися лицами – даже Сильви