Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

Приам вспомнил Гектора, и его эйфория ушла.

Ни звука не нарушало тишины во время пути. Только удары копыт о землю, дребезжание колес колесницы и повозки да стук сердец отдавался в ушах стариков, когда они подъехали ближе к наспех отремонтированным ахейским укреплениям. Приам был наполовину уверен, что враг за земляными стенами почует его страх, как гончие зайцев. Они с Идеем оставили свой транспорт недалеко от ворот и дальше пошли пешком.

Испуганный часовой заглянул в щель на деревянных воротах ахейского лагеря.

– Стой! Кто идет?

Приам сунул дрожащие пальцы под мантию и достал кинжал. Он вынул его из ножен и протянул оба предмета часовому.

Тот уставился на иностранные символы на лезвии. Его взгляд переместился на костяную рукоять с золотыми полосками, видневшимися под рукой старика, и на ножны, на которых была выбита сцена львиной охоты. Людям его положения редко доводилось видеть столь ценные предметы.

Стражник облизнул губы.

– Ценная собственность, но зачем ты мне это показываешь? Царь Приам послал тебя меня подкупить?

Голос Приама дрожал:

– Ты можешь оставить этот кинжал себе. Я пришел поговорить с одним из ваших предводителей.

Стражник изучал взглядом Приама и Идея.

– Даже представить сложно, что можно послать таких старых людей во вражеский лагерь! Приам, наверное, до ужаса боится рисковать теми, кто помоложе.

Пот блестел на лбу Приама. Он сделал знак Идею, и тот достал из-под накидки скипетр.

– Ты можешь взять и это, – сказал Приам. – Когда-то он принадлежал царю Ура. Тебе нравится?

Глаза стражника округлились, когда он рассмотрел полоски золотого орнамента, инкрустацию ракушечным перламутром и лазуритом.

– Странно, если бы не понравилось. Твой царь рискнул послать тебя сюда. Стариков я не трону. Позорить себя не стану. Но ступайте назад, пока вас не увидел никто другой.

– Не обязательно кому-то знать о том, что ты меня пропустил. Знать будешь только ты… и Ахиллес, – ответил Приам.

В тот же миг часовой забыл о сокровищах. Его глаза сузились, словно он увидел Приама впервые.

– Кто ты такой? Ты ведь не… Вы ведь не сам Приам?

Идей встал, загородив собой Приама, будто его силенок хватило бы для защиты царя.

Часовой распахнул ворота. Он схватил Приама за руку.

– Глупец! Вы стоите больше всех побрякушек Азии. – Он с сожалением покачал головой. – Ваше величество, разве вы не понимаете, как рискуете?

– Мне нужно тело моего сына.

– Горе всех нас превращает в безумцев.

Приам предпринял слабую попытку освободиться.

– Подожди! Подумай! Что ты заработаешь, если сдашь меня? Какова награда за захват в плен человека, который сам бросился вам в руки? Ты ведь проницательный. Возьми скипетр и кинжал, малую часть того, что я тебе дам. Да, я Приам из Трои, и там у меня стоит повозка, нагруженная выкупом за тело сына. Этот выкуп пойдет Ахиллесу, но он мой враг, а к друзьям я гораздо щедрее.

– А что, если я просто отберу у вас весь груз, а вас отправлю обратно в Трою?

– Я устрою такой переполох, что ты не успеешь и глазом моргнуть, как у тебя отберут все до последней безделушки и отдадут вашим предводителям. Не веришь? Если я буду вынужден уйти без Гектора, моя жизнь для меня не будет стоить ровным счетом ничего. С моим телом можно будет обращаться так же, как с его.

Глаза часового забегали, пока он прикидывал стоимость кинжала и скипетра.

– Когда я получу свою долю целиком?

– Будь на посту завтра.

Часовой пожал плечами.

– Отправляй своего человека за повозкой. Я благополучно проведу вас к укрытию Ахиллеса. А за то, что произойдет дальше, я ручаться не могу.

Приам кивнул Идею.

Как только тот вернулся, стражник повел обоих стариков с повозкой обходным путем к укрытиям мирмидонян. К удивлению Приама, в лагере ощущался не триумф, а печаль, подобная той, что царила у него во дворце. Он уловил обрывки грустных песен и прерывистый собачий лай. Большинство воинов удалились на ночь или, как нетрудно было понять по соответствующим звукам, напивались в укрытиях. Стражник признался, что Агамемнон щедро раздавал вино из последней доставки продовольствия из Ахеи, дабы поддержать боевой дух ахейцев. Всякий раз, когда мимо ковылял какой-нибудь кутила, часовой делал вид, что ругает Приама с Идеем, как ленивых рабов.

Когда они добрались до места, Приам был бледен и его трясло от усталости, страха и напряженного ожидания. Он поблагодарил стражника, уверил его, что тот получит свою награду, и велел Идею ждать снаружи. Прерывисто дыша и вознеся безмолвную молитву богам, он шагнул в мое укрытие.

* * *

Поступь его была тиха, как у птахи. Прежде чем я успел обнаружить присутствие Приама, он преодолел разделявшее нас расстояние и упал на колени перед моей кушеткой, на которой я лежал и рассеянно пощипывал струны лиры. От его внезапного появления – болезненного цвета лица, безумных глаз и стоящих дыбом, словно лепестки одуванчика, белых волос – у меня перехватило дыхание. На несколько мгновений я остолбенел и не признал в нем царя Трои.

Я тряхнул головой, потом еще раз, чтобы она прояснилась, спустил ноги на пол и даже ухитрился поднять руку в знак приветствия. Мои компаньоны – колесничий Автомедон и конюх Алцимус – накрывали поздний ужин, стараясь вывести меня из состояния апатии. Они уставились на Приама в не меньшем удивлении, чем я сам, но прежде, чем они успели потребовать от него объяснений, он обхватил руками мои колени и разразился тирадой, которую явно отрепетировал заранее.

– Ахиллес, посмотри на меня и вспомни собственного седобородого отца. Мы с ним должны быть примерно одного возраста. Мы устали от постоянных тревог…

Я потянулся к его костлявым плечам, намереваясь поднять с колен, но он отпрянул. Я сделал знак Автомедону и Алцимусу, чтобы они оставались там, где находились. Я смог бы справиться с престарелым убийцей и без их помощи, если у него имелись такие намерения.

Когда он продолжил свою речь, голос его дрожал:

– Царь Фтии удачливее меня. Он каждый день страшится получить дурную весть о своем сыне, и когда она не приходит, у него еще остается надежда. У меня надежды уже нет. Все мои самые смелые сыновья мертвы. Гектор, самый храбрый из них, моя самая большая надежда, мертв. Сжалься надо мной, над отцом, целующим руку, убившую его детей.

Он нащупал мою руку, и я позволил ему взять ее. Его губы, легкие и сухие, царапнули мою кожу. Его борода щекотала.

– Ты осмелился прийти сюда? Ты храбрее всех своих сыновей, – сказал я.

– Разве твой отец не сделал бы того же для