В плену врага. Пока бушует метель - Сашетта Котляр

— Так всегда бывает, когда проходишь на волосок от смерти, — заметил Ивар. — Неужто впервые тебе довелось?

Анника покачала головой:

— Нет… Не впервые, — он думал, что Северная Ведьма переводит дух, но она видно пыталась изгнать из голоса горечь. Не вышло:

— Но раньше рядом со мной были те, кого я считала семьёй. И глаза тоже были при мне. Это… всё усложняет, — она умолкла, часто задышав.

— Иногда зрение возвращается, — как мог, утешил её Ивар. — Глаз тебе не выкололо, и голова больше не болит, ты сама говорила. Значит, есть шанс, что всё вернётся.

— Шанс, — она горько усмехнулась. — Да, шанс лучше, чем ничего.

Она помолчала, а потом всё-таки спросила:

— Сколько дней мы уже здесь? Как далеко до весны? Расскажи мне, что за окном, пожалуйста.

Ивар пожал плечами — больше для самого себя, чем для Анники. Но всё же ответил:

— Снег и вьюга за окном, морозные узоры, да и только. Я не знаю, сколько дней мы здесь, я не вижу, как день и ночь сменяют друг друга.

— Выходит, в каком-то смысле ты также слеп, как и я, — хохотнула Ведьма.

— Выходит, что так, — согласился Ивар. — Но я знаю, что, когда загорятся огни на Родовом Древе — это будет значить, что год сменился, и это ночь Новогодья. А от ночи Новогодья пойдёт усмирять вьюгу весна, и можно будет выбраться отсюда. Впрочем… рисковые и в Новогодье выбираются. В эту ночь никогда не бывает вьюги здесь, в долине.

— А ты рисковый? — усмехнулась Анника.

— Когда есть, ради чего рисковать. Будешь ходить к тому времени — может и попробуем уйти отсюда. Но одну я тебя не оставлю.

Анника промолчала. Должно быть, у неё никогда не было таких странных врагов.

Глава 6

Анника Хальстейндоттир

Я продолжала цепляться за Волка, пытаясь ходить. Он выстругал мне трость, но всё равно держал сам, точно не доверяя собственной же придумке. И с каждым разом получалось всё лучше. Двадцать шагов. Сорок. Полсотни. Сотня. Сейчас я могла пройти пять сотен, не меньше, хотя их приходилось наворачивать всё там же, возле кровати.

Кормить меня с ложки ему больше не приходилось, но я временами ловила себя на том, что мне нравилось, когда он это делал. Даже мыться в бадье мне помогал посторонний мужчина, о котором я ничего не знала! Кто-то вроде Трюггве точно воспользовался бы мною, а Волк лишь помогал и заботился, точно я ему сестра. Если все мужчины осёдлых такие, то их женщины беды не знают… не знали, пока мы не пошли на них войной.

Слепота и безделье заставляли очень много думать, даже несмотря на то, что Волк сочинял мне разные упражнения. И чем больше я думала, тем меньше мне нравилась наша война. Я и сама не заметила, когда мой голос разорвал почти полную тишину — Волк латал сапоги, и кроме иглы, протыкающей кожу, я ничего не слышала.

— Волк?

— Да, Анника? — в его голосе послышалась улыбка. — Ты почти не хрипишь. Помогли мои отвары, кашель отступает. Почти отступил.

Я рассеянно коснулась губ ладонью. И правда. Кашель почти перестал терзать меня, но я так стремилась вернуть силу ногам, что вовсе позабыла о нём. Но я покачала головой, не ощутив, как подрагивают пряди: Волк стягивал мне волосы лентой, чтобы не мешали.

— Но я не это хотела сказать. Я много думала. Ты не хочешь мне говорить, кто ты, но я понимаю: ты не рядовой воин. Иначе у тебя не было бы логова в долине, и под твоим началом не оказалось бы столько людей. Но… ты можешь мне сказать, не пахло ли гнилью, когда ты только вошёл за ворота?

— Пахло, отчего ж нет, — в голосе послышалось удивление. — Гнилым зерном, перебродившими фруктами. К чему ты?

— Гнилое зерно и перебродившие фрукты привели нас на ваши земли, — усмехнулась я. — Но ведь после того, как ты вошёл, за тобой бросились немёртвые волки. Я думаю… мне кажется, нас стравил кто-то третий. Кто-то, служащий Владыке Разложения. Может, что и целый культ. Знаешь, когда ничего не видишь, и не можешь занять ни рук, ни тела, освобождается очень много времени.

— И ты начинаешь думать, потому что больше ничего не остаётся, — горько усмехнулся Волк. — Я не слеп, но тоже сличаю наши истории… и они мне не нравятся. Братцы твои давно тебе завидуют? И давно ли хотели наложить руки на твоё горло?

Я поёжилась.

— Давно или недавно, а отвечать за предательство только им двоим, — заметила я. — Но знаешь… Трюггве всегда злился, когда отец с трепетом вспоминал маму. И всегда старался меня обойти. Рольф ведом и слаб, он ему вторил. Но злобы в них не было. Не сразу. Но я не вспомню, как давно начала замечать, что ревность к отцовскому вниманию превращается в злость на меня. И до последнего не подозревала, что он может оставить меня умирать. Рольф… не решился бы сам. Это решение Трюггве.

Я мелко задрожала, и обхватила себя за плечи руками. Послышались шаги, и что-то несильно ударилось о камень. После этого я ощутила, как кровать, на которой я сидела, приминается, а затем мою талию обняли мужские руки.

Голос Волка раздался над ухом, и его дыхание снова обожгло. Сейчас это ощущалось куда острее, потому что я почти не чувствовала боли, если не двигалась. Хотелось развернуть его к себе лицом, и провести пальцами по его чертам. Хоть так увидеть, если уж глаза подводят. Но я внимательно слушала слова:

— Я не пытаюсь снять с них ответственность за подлость, — мягко заметил он. — Я говорю лишь о том, что возможно, кто-то вложил эти мысли в головы твоих мягкотелых и ведомых братцев. А уж как возможность предоставилась — так они за неё и ухватились. И что, если источник у этих шепотков тот же, что и у гнили на вашем зерне?

— Я бы не удивилась, — тихо ответила я. В объятиях Волка было спокойно, настолько, что я почувствовала, как голос дрожит, а по щекам текут слёзы. — Но это гадания по мутной болотной воде. Вылезет болотник, али не вылезет, или нет его здесь вовсе, а есть только трясина? А как бы то ни было, тонуть в ней никому не захочется.

Я говорила куда тише, надеясь, что Волк не поймёт, что я плачу. Но он осторожно стёр слезу с моей щеки тыльной стороной ладони.

— Это не гадания. Рано или поздно к тебе начнёт возвращаться зрение. Тогда