Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

– Патрик, – хныкала она снова и снова, веки трепетали. Это его любимая картина, решил он. Губы влажные и блестящие, горло открыто, голова откинута назад, щеки порозовели. Взгляд этих ореховых глаз становится необузданным.

Он подвел ее к самому краю, где падение в блаженное небытие казалось неизбежным, а затем смотрел, как она рванулась к нему, заставляя его выпрямиться. Она обхватила ногами его талию и опустилась на его твердую плоть, тут же подхватив ритм, который уже стал интуитивным для них обоих. Он наслаждался тем, как ее тело скользило вверх и вниз по его, как ее прерывистые стоны собирались у него во рту. Он обхватил ее за поясницу и подался вперед, притягивая ее так крепко, как мог, так близко, как мог, и смотрел, как на нее обрушивается восторг.

Он последовал за ней вскоре после этого, простонав ее имя в ямку на шее, запутавшись пальцами в ее волосах. Если и были удовольствия больше этого, он о них не слышал.

Патрик вернулся в себя с томной неохотой и обнаружил, что она все еще здесь, обвитая вокруг него. Они упали на бок, так и не расплетя объятий. Здесь было достаточно тихо, так что он подумал, что, возможно, сможет уснуть. Он закрыл глаза.

– Расскажи мне историю, – прошептал он ей на ухо.

Она сонно пошевелилась.

– Какую историю?

– Историю о тебе. До того, как мы встретились. В Скарри.

Ее глаза открылись, между бровями пролегла складка.

– Разве ты не предпочел бы историю повеселее?

Он медленно покачал головой, оставил нежный поцелуй на ее горле.

– Я хочу настоящую.

– Если ты настаиваешь на том, чтобы так меня трогать, не стоит ожидать, что я смогу говорить.

Он заметил ее нерешительность и не удивился. В городках Грани детство было сплошным комом неприятностей. Водянистые ужины, долгие зимы и стертые до крови ладони. Полицейские с дубинками наперевес. Матери, которые плакали. Отцы, которые кричали и разбивали кулаки о стены. Из того немногого, что понял Патрик, детство Нины ничем не отличалось от этой картины.

Поначалу она медлила, и Патрик подумал, не разрушил ли он случайно чары, которые они вместе наложили. Но она не отстранилась, не отвернулась. Лишь закрыла глаза, и сквозь соприкосновение их тел он почувствовал, как забилось ее сердце.

– За нашим домом была река, – сказала она. – Мама водила меня туда плавать. Учила собирать мяту, растущую по берегам, и заваривать из нее чай. Мы смотрели на узкие лодки, и она пыталась научить меня рисовать их. Она говорила мне, что лодки направляются в Белавер-Сити. Она обещала, что однажды мы поедем туда вместе.

Патрик лежал очень тихо. Он чувствовал боль, вплетенную в слова. Боль, которая терзала ее даже сейчас.

– Однажды я проснулась на рассвете, а ее не было в постели. На кухне ее тоже не было. И почему-то я знала, что она на одной из этих лодок, направляющихся в город. Я побежала к реке как раз в тот момент, когда она проплывала мимо. Я бежала за ней, наверное, с милю, крича ей, и все остальные пассажиры пялились на меня. Все, кроме нее. У нее не хватило духу даже посмотреть на меня в последний раз. Она спрятала лицо под шляпой и отвернулась.

Пальцы Патрика сжались, как тиски. Он сглотнул ком в горле.

– Я до сих пор иногда гадаю, как она могла так поступить. Как кто-то может оставить своего ребенка без единого слова? Без единого взгляда? Теперь я знаю, что она хотела дать мне шанс. Другую жизнь. Но она не оглянулась. Я стояла на том берегу до заката. Потом выходила снова на следующее утро, и на следующее. Долгое время я была уверена, что она вернется. В этом самая жестокая часть детства, я думаю. Ты не знаешь, как перестать надеяться.

В теле Нины не было напряжения, пока она говорила, никакой суровости в тоне. Только принятие. Она говорила так, словно эта история принадлежала кому-то другому.

Патрик подумал о той малышке на берегу реки в Скарри, ожидающей возвращения матери, и пришел в ярость. Беды, через которые он прошел в детстве, меркли по сравнению с этим. Патрик посмотрел на Нину, на ее светлые кудри и зацелованные губы, и представил ее девочкой, чье сердце разбивалось постепенно. Он подумал: если бы можно было вернуться в прошлое и взять ее за руку, изменило бы это хоть что-нибудь?

Патрик притянул Нину ближе, пока она не прижалась к нему, кожа к коже. Он поцеловал ее плечо, подбородок, переносицу. Он пробормотал: «Она была дурой», и «Мне жаль», и «Спасибо».

– За что? – спросила она, ее губы были в волоске от его.

– За то, что отдала мне эту часть себя, – сказал он. – Клянусь тебе, я буду беречь ее.

А потом он целовал ее бесконечно. Пока не показалось, что она забыла реку и ее берег. Пока она не забыла все, кроме этого маленького мира. Патрик Колсон и Нина Хэрроу, уступающие тому, что бурлило и кипело между ними, как растущая приливная волна.

Глава 50

Нина

В сумерках Донни пришел снова и забарабанил в дверь. Он пригрозил выломать ее и вытащить Патрика силой.

– Если ты забыл, Пэт, позавчера обрушилась целая гребаная шахта. Весь город ждет тебя внизу!

Ванна, которую мы с Патриком делили, уже остыла, но никто из нас не сделал и попытки встать.

– Я сейчас спущусь, – отозвался Патрик, вздыхая с огромной неохотой. – Задержи их немного, ладно?

– Они пришли послушать тебя, Пэтти. Что я должен делать?

– Сыграй им песню, – предложил Патрик, играя локоном моих волос. – Раздай выпивку за счет заведения.

– Там уже яблоку негде упасть, Пэт. Поторапливайся! – Он ударил кулаком в дверь в последний раз, затем потопал прочь, громко проклиная нас обоих.

– Итак, это конец, – пробормотал Патрик себе под нос.

Он держал мои пальцы в своих под водой, но теперь поднял их, чтобы прижаться губами к подушечкам. Затем он поднялся из воды, струйки стекали по всем этим прекрасным мышцам. Он вышел из ванны и взял полотенце, чтобы вытереться.

– Если бы я попросил тебя подождать здесь, пока я не вернусь, ты бы сделала это?

Я ухмыльнулась ему, положив подбородок на край ванны:

– Ни единого шанса.

Он простонал.

– Каждый мужчина, женщина и ребенок там захотят купить тебе выпивку, – сказал он, одеваясь отвлекающе привычными движениями. – Пробьет полночь, прежде чем я смогу тебя увести.

Я