Клинки и зелья - Михаил Валентинович Логинов

Жан Венан преподаёт студентам философию, медицину и богословие. Мне такое сочетание показалось странным, но здесь оно никого не удивляет. Почти все образованные люди – и студенты, и преподаватели – или священники, или монахи. Интересно, что студенты университета дают обет безбрачия. Правда, как рассказал мне новый друг Жак, это не мешает студентам улыбаться девицам на улице и даже иногда встречаться с ними.

Оказывается, само слово „университет“ появилось недавно. Двадцать лет назад французский король приказал объединить три парижские школы – философскую, медицинскую и юридическую – в одну корпорацию. Студенты и преподаватели делятся на землячества, землячества называются „университетами“ – так и появилось название всего заведения.

Студенты в основном из благородных фамилий и платят за обучение. Но есть и небогатые. Нередко студенты переходят из школы в школу, из города в город. Их называют „стрижи“, – мол, летают. Студенты из разных городов и провинций имеют свою славу: считается, что из Орлеана приходят плясуны и певцы, из Тулузы – зубрилы, из Авиньона удальцы. Впрочем, они все удальцы: подраться с горожанами или стражей, удрать из таверны, не заплатив, – обычное дело для средневековых студентов.

Хоть университет и создан королём, он не просто свободен, он – как отдельное государство. Управляют им сами студенты и преподаватели. Они сами избирают декана и даже ректора. Мэтр Венан – декан медицинского факультета. Правда, он говорит, что парижская медицина не самая сильная, гораздо лучше её преподают в Салерно и Монпелье. Но про медицину – в другой раз.

Судить и наказывать студентов может лишь ректор. А городская стража даже не смеет их арестовать. Однажды лет пять назад стражники убили трёх студентов, и ректор потребовал наказать виновных. Король отказался, студенты и преподаватели ушли из Парижа на два года в Англию. Короля это огорчило: ведь университет в столице – это престижно. Он уговорил студентов вернуться, пообещав, что больше их не обидят. И когда в следующий раз горожане убили студента, парижский прево велел разрушить их дома и вырубить виноградники. Обижать студентов нехорошо, но виноградники-то при чём?

Я побывал на одной лекции мэтра Венана. Своих докторов и магистров (слова „профессор“ ещё не существует) студенты уважают. Слушают, не открывают рта. Ни вопросов, ни споров. Лекция выглядит так: „Я утверждаю, что это так, потому что Аристотель сказал так-то, а Гален сказал так-то“. И никаких собственных рассуждений. Будь у меня с собой айфон, да ещё вайфай, чтобы искать цитаты в Интернете – стал бы за месяц магистром-вундеркиндом.

Странно: когда мы о чём-то разговариваем дома, мэтр Венан и доказывает, и говорит об опытах. Даже рассказал анекдот о неком философе-схоласте. Тот увидел, как анатом препарирует животное – человеческие трупы препарировать запрещено, – и увидел, что нервы исходят из мозга, а не из сердца, как говорил Аристотель. И сказал анатому: „Я вижу эту картину так ясно, что, если бы Аристотель не утверждал, что нервы исходят из сердца, я бы признал увиденное истиной“. Сам над этим посмеивается, а когда начинает читать лекции, слышно только „Гален и Аристотель“, да постоянные комментарии от святых отцов. Вот что такое схоластика!

Ну вот, опять начал про медицину. О ней в другой раз, а пока – прощай. До свидания».

* * *

Антошка чуток приврал. Он гулял по Парижу, но не каждый день. Мэтр Венан не советовал Антону ходить в город одному. Между тем у Жака хватало дел в аптеке, и была причина, по которой он избегал одиночных прогулок. «Не люблю появляться в городе один, – загадочно говорил он, – есть очень серьёзные враги». В пределах квартала Антошка прогуливался, но это всё равно что ходить по Ленинскому проспекту и говорить, что знаешь Москву.

Большая прогулка состоялась лишь через три дня после приезда. Антон был одет так же, как и в день начала приключения. Только поверх свитера был лёгкий и плотный плащ – подарок мэтра Венана. Свитер промокал от дождя, но Антошка старался его не снимать. Во-первых, и в жилище не жарко – парижане экономили дрова. Во-вторых, не хотел привлекать внимание к хронокомпасу. Мэтр Венан уже спрашивал его, что с рукой, может, она сломана и наложен лубок? Удалось уйти от ответа, и гостеприимный хозяин так и не понял, это посторонний предмет или особенность руки.

Джинсы и кроссовки Антон пока не поменял, хотя беззастенчивый Жак не раз расспрашивал его о странных штанах и обуви. Даже пощупал край джинсов, восхитился плотной тканью, признал, что для дальних странствий она вполне подходит. Антошка ответил: у нас так одеты все, а я не портной, как делают, не знаю. Хорошо хоть кроссовки были тёплые, зимние, со шнурками, а не на липучках, – одним вопросом меньше.

Гулять по городу пешком совсем не то, что передвигаться в седле. Одно дело покачиваться над парижской мостовой, другое – пробираться через толпу среди шуток, брани и толчеи.

Кстати, о мостовой. По словам Бертрана, пятнадцать лет назад мостовой в Париже не было вообще. Сейчас тоже покрыты камнем не все улицы, но то и дело попадались участки недавно вколоченных булыжников, а вдали раздавались глухие удары молотов.

– Король Филипп уважает столицу, – заметил Жак. – Он велел обнести город высокой стеной, он велел сделать мостовую, он объединил разные школы в университет и ввёл торговый устав.

– Это хорошо, но скорей бы он вернулся и решил одно важное дело, – пробурчал Бертран.

Оруженосец посмотрел на него. Антошка прочёл этот взгляд так: хорошо, если король решит важное дело – определит мою судьбу. Но меня это огорчит.

После нечаянно подслушанного ночного разговора Антон, пусть и не нарочно, приглядывался к рыцарю и переодетой девушке. Многое, удивившее его в первый день, стало понятным. Бертран был нарочито холоден со своим оруженосцем, не начинал разговора сам, но и не обижался на мелкие упущения. Обращался с девицей не как со слугой, даже с благородным слугой – оруженосец и есть благородный слуга. Он избегал повышенного тона и даже шутливой грубости, за которую потом пришлось бы извиняться.

В какой-то детской книге про Средневековье, в той, где картинок больше, чем текста, Антон читал, будто рыцари, путешествуя с дамами, ложились спать рядом и клали между собой и спутницей обоюдоострый меч. Для Бертрана сами отношения были таким мечом.

А девица тянулась к Бертрану, ненавязчиво шутила, расспрашивала. Если он был чересчур холоден, то отставала, но не показывала вида, что огорчена.

Наблюдать за чужими отношениями не совсем прилично. Поэтому Антон старался больше глазеть по сторонам и сравнивать, чем средневековый Париж отличается от Древнего Рима и Константинополя.

Самое простое и очевидное различие в людях – они одеты значительно теплее. Как выяснил Антон, был конец февраля. Погода – как в Москве в середине