Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер

человеком, с личностью так было всегда, но мы пока не обвыклись с титаническими масштабами. Если болезнь становится серьезной и нам грозит уничтожение, мы впадаем в отчаяние. Душевные страдания еще сильнее физических. Что по сравнению с этим богатство, успехи, какие я познал в «Террестре»? Они, а вместе с ними и общество скорее тяготят – ты ищешь дыру, куда бы заползти.

Фридрих III, немецкий кайзер, король Пруссии, прежде чем скончался от рака гортани, правил девяносто девять дней. Я представляю себе, как Бисмарк подходил к его постели, подавал бумаги на подпись. Что значат провинции, Черный орел, волнения в силезских областях по сравнению с маленьким узелком в горле? Кайзер слушает уже не голос канцлера, а хрип, мучительно пробивающийся по дыхательной трубке. Человек один.

76

И все же безумие – моя проблема лишь отчасти. Оно стало бы рядовым случаем, вошло бы в статистику, и я был бы вынужден худо-бедно с ним примириться. Меня беспокоит другой вопрос. Звучит он так: безумие или нечто большее? Берта считает, что в соответствии со своей природой на каждый козырь я должен ответить другим, постарше. Судьба поставила мне барьер. За ним пропасть; возможно, ее удастся перескочить.

Мне нужно следить, чтобы записи не перекрещивались, поскольку теперь я еду по двум колеям: во-первых, по зигзагам своих лихорадочных мечтаний, а во-вторых, по реальности, что чревато столкновениями. Но, может быть, удастся конвергенция. Ведь говорится: в бесконечности параллельные пересекаются. Возможно ли такое и во времени, то есть в жизни, пусть отзвуками? Мечтания понуждают действительность, разворачивают ее к поэзии, к искусству. Думаю, все серьезные перемены происходили именно так. Им предшествовало безумие. В качестве примера в голову приходит Мухаммед.

Может добавиться исчезновение личности. У врачей есть для этого особое название. Я еще не упоминал свою бабушку, которая давно умерла, но посещает меня в снах. Именно ей я обязан своим знакомством с семейной историей, уходящей вспять до сказаний, чьи персонажи настолько сплавляются со мной, что порой, проснувшись, я догадываюсь: то был не я, а мой отец, дед или даже безымянный предок.

77

Кто-то летит вниз, намереваясь угнездиться, – орел, кедровка, крапивник… скоморох? Почему именно ко мне? Может, гриф – у меня теперь хлопоты и с печеньюlxxii.

Бывают переходные состояния, когда сны сплавляются с реальностью, – в основном перед засыпанием или незадолго до пробуждения.

Теперь важно сохранить трезвую голову, как капитану, чье судно сбилось с курса. Судно – мой мир. Рулевая рубка пока еще в порядке, хотя какое-то помещение уже залило водой или там вспыхнул пожар. Пока еще я могу принимать решения, которые, как в случае завещания, будут действительны, действенны и после смерти.

Мои страдания гнездятся не в мозгу. Они в организме, а еще в обществе – у меня болит общество. Только отделившись от него, я смогу что-нибудь предпринять. Вдруг оно поможет и само отлучит меня. Не исключено, меня скоро интернируют. Пока еще я осторожен, даже в отношениях с Бертой. Должен остерегаться говорить сам с собой. Когда я недавно сказал: «Но я хочу в тюрьму, а не в санаторий», – она на мгновение остолбенела.

В камере я мог бы без внешних помех мечтать дальше, работать с материалом. Скажется ли это на действительности, неважно; я сохраню, укрою сокровище в пещере, в одиночестве – только для себя. Тогда я смогу выйти из него, как анахорет из своего фантастичного мира. Но моя потаенность будет ближе к поэзии и сильнее происходящего.

Пусть мир погибнет – он мой, я уничтожу его в себе. Как капитан, я мог бы направить корабль на скалу; это не означало бы, что я пробудился, нет, я бы просто погрузился на новую глубину грез. Груз тогда принадлежал бы только мне. Даже Александр в своих мечтах был сильнее, чем при Иссе; ему не хватило бы никакой Индииlxxiii.

Что-то летит на меня, сыплется богатство. Мне надо решить, как его одолеть. Только не так, как Аладдин.

78

Головная боль, прострация, видения, голоса, неожиданные встречи, добровольная или вынужденная изоляция. Сумасшедшие дома – монастыри нашего мира. Происходящее в лабораториях – плоды трудов братьев-служителей, не больше.

Братья выполняют поручения; они не знают, что делают. И в сфере большой политики, где речь идет о миллионах людей, убожество действующих лиц бросается в глаза. По каким принципам их избирают?

Аладдин был сыном портного в одном из несчетных китайских городов, игривый ребенок, однако только такой мог раздобыть клад. Как случилось, что мавританец, человек глубоких знаний, связался с этим мечтателем? Он занимался магическими письменами, гаданием на песке, мантикой и астрологией.

Фареса я магом не считаю. Пожалуй, он привнес беспокойства, но я не чувствую, чтобы он причинил мне вред. Конечно, когда кто-то является к нам с незаполненным чеком, в нас рождается недоверие. Важнейшая тема в сказках, сказаниях и религии. Речь идет о выборе между внутренней и внешней, духовной и реальной властью, в конце концов, просто о спасении.

Может, Фарес привел меня в свой грот, дабы подвергнуть испытанию. Грот примыкал к «Террестре»; проход (или видéние такового) рухнул, наверно, в то время, когда гешефт на покойниках доставлял мне особенно мало радости. Кстати, наши сокровищницы не сравнить с Аладдиновыми – энергия бьет из них ключом. Лампа Аладдина была из олова или меди, а может, всего-навсего из глины. Текст Галланаlxxiv об этом не сообщает; мы знаем лишь, что она свисала с потолка в пещере. Чтобы появился джинн, ее надо было не зажечь, а потереть. Джинн мог за ночь понастроить дворцов или сровнять с землей целые города, в зависимости от приказаний господина лампы. Она гарантировала господство до пределов известного мира: от Китая до Мавритании. Аладдин предпочел жизнь мелкого деспота. Наша лампа из урана, но ставит ту же проблему – титанически растущей власти.

79

Значит, Фарес не маг? Тогда кто? Может, он обладает необычайной силой внушения? Показывает гальку и превращает ее в золото. Но разве в каждом камушке не скрыто золото, как в каждой женщине скрыта Елена? Нужно только пробиться к божеству.

Задуматься следует и о том,