Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер

не самовнушение ли тут. Глубокая тоска проецирует свои мечтания на мир. Они превышают, вытесняют, уплотняют действительность. Для окружения человек тогда становится патологическим случаем, если только не убедит окружение, которое этого даже хочет.

Творение, несомненно, основано на очень древнем знании. Чтение воздействует подобно взгляду на новое здание, воздвигнутое на уцелевшем фундаменте довавилонского дворца из его же развалин. Иегову можно вынести за скобки. Но ребро – такого не выдумаешь. Адам – совершенный человек, ни мужчина ни женщина, он андрогин, как ангелы, и ответвил от себя женщину как мечту. Наше желание есть всего лишь осознание утраты – тень той первой, рождающей тоски.

80

Неопределенная тоска по другим мирам так же стара, как сам человек. Сегодня она приобрела технические черты; с некоторых пор воображение занимает ожидание чужих гостей, их высадка. Мы должны принимать это всерьез, прежде всего как симптом.

Странные летающие объекты описывают, подвергают сомнению, разоблачают как обман зрения. Они служат воображению приманкой, механизмом музыкальной шкатулки, а с другой стороны – свидетельствуют о характере мечтаний. Автоматическая аппаратура соответствует духу времени. И конец света, видение рубежа тысячелетий представляется технической катастрофой.

Странно ожидать чужих гостей как раз сегодня, когда астрономические исследования вроде бы доказали не просто необитаемость звезд, но невозможность таковой обитаемости. В этом-то и выражается глубина тоски. Человек все острее чувствует: чистая власть и удовольствие от техники не дают удовлетворения. Не хватает того, чем раньше были ангелы и что́ они несли.

Кстати, по-моему, техника не противоречит крупным переменам. Она подведет к стене времени и преобразится сама в себе. Цель космических кораблей не чужие миры; их смысл в том, чтобы поколебать старую веру, загробного мира которой оказалось недостаточно.

81

Моей встрече с Фаресом предшествовало растущее беспокойство, или непокой. Помехи имели оптическую и акустическую природу. Нужно различать внешние и внутренние образы; последние мы считаем обманчивыми, но они все же могут принимать убедительный вид. В пустынях переход достигался самоистязаниями. В моем случае они не были добровольными; у меня давно пропал аппетит. Я уже много лет убежден, что мы живем в пустыне, монотонности и размерам которой все более содействует техника. А что монотонность стимулирует воображение – это так, между прочим.

Когда я ночью писал в «Террестре» или еще лучше дома и закрывал глаза, внутреннему взору являлся образ страницы, испещренной буквами. Такое знакомо всем; написанное прочесть уже невозможно, оно кажется орнаментом.

Но мне являлись читаемые предложения, причем не совпадающие с моим текстом – сообщения, будто надиктованные во время автоматического письма. По большей части они были неприятны. «У тебя грязные руки». Или: «Тебя зовут собаки». Или: «Вспомни Лигниц» и «Ты ошибся в Берте». Часто я не знал, слышал я эти слова или читал.

Аналогичным образом дело обстояло и с видениями; они следовали за помрачением, переходившим в сны наяву. Постепенно будничность теряла убедительность, а грезы ее приобретали.

Я догадывался о мире, куда отведет меня Фарес, и слышал его голос: «Скоро ты узнаешь такое, чего еще не знаешь».

82

Почему он решил обратиться именно ко мне? Имелись ли соприкосновения? Вспоминаю лигницкий парк, свои нигилистические настроения. За нигилизмом никак не может наступить новый идеализм, такой подход был бы ошибкой. В лучшем случае завел бы в романтический тупик. Отъединение должно произойти до самых основ.

А потом еще мир могил. Как я заметил, постоянное общение с умершими создает медиумическую ауру даже вокруг примитивных работ. Ее уплотнению, вероятно, способствовало то, что счастливая судьба «Террестры» стала не просто продолжением судьбы «Пиетас». С могил начинается не только культура – человечество.

Так или иначе, встреча с Фаресом, пусть и воображаемая, была подготовлена. Уже в момент приветствия я испытал сильное чувство дежавю.

83

Счастье выпадает нам лишь на миг. Когда мы находимся в состоянии эйфории, время проходит мимо нас бесследно; высокая интенсивность удовольствия или познания уничтожает его. С другой стороны, время неразрывно связано с болью. Это касается несовершенства творения, что понял культ. Кто-то обвиняет богов, кто-то людей, а кто-то судьбу. Мы живем в мире, где нет мира.

Как получилось, что мгновения счастья в саду Фареса участились? Чуть было не сказал «продлились», но слово неточное; блаженство не знает измеримого времени.

Меня должно бы смутить, что там были деревья и цветы, но не животные. Фарес сказал: «Мы могли бы их добавить, но лучше оставим как есть». Кого он имел в виду под этим «мы»? Себя и ему подобных или просто себя и меня?

Если нет животных, к чему тогда цветы в их дивном блеске, угадываемом вскоре после пробуждения за розой и гибискусом? Здесь не хватало пчел и бабочек, для которых сформированы их венчики, чашечки и даже оплодотворяющий ветер. Может, их соединял запах, или же они были обращены друг к другу, как намагниченные зеркала. Я чувствовал их силу и в темноте, даже еще сильнее.

«Фарес сказал»… Но говорил ли он вообще? Я видел, как у него шевелятся губы, понимал его с большого расстояния, в грозу и, конечно, в снах, внутренним ухом. Так что не знаю, слышал ли я его и говорил ли он. Я долго об этом думал и полагаю, ему ведом первозданный текст, а все человеческие языки, языки зверей суть лишь перевод и выплеск. Как и шум лесов, журчание ручьев; душа растений по-прежнему ближе всего к божественному миру. Они убеждают подобно притчам.

Цель Фареса, видимо, если не преодолеть дуализм, то хотя бы навести мост и проникнуть в зазор, в том числе и между растениями и животными, а также между полами, для чего сначала надо хорошенько расшатать столпы добра и зла. Тогда может упасть и преграда между людьми и богами.

Я уже чувствовал, как встреча умиротворила мой нигилизм. Замечал это и по симптомам, прежде всего по новому сближению, удивившему и осчастливившему нас с Бертой. Будто до сих пор мы друг друга не знали.

В целом я обратил внимание, что люди, с кем я общался, да и незнакомцы, встреченные на улице, могли сказать мне больше, чем еще так недавно. И «Террестра» снова показалась