Царь Скорбь - Джо Хилл

Звездная карта от горизонта до горизонта померкла под ударом ослепительно-изумрудного бича, хлестнувшего небо и тут же угасшего, однако спустя полсекунды над океаном поднялся золотистый пояс наподобие вереницы воздетых кверху бронзовых пик. Пики те, в свою очередь, пали, рухнули, будто здание имени Марра, и над берегом океана развернулись во всю ширину ярко-алые крылья, крылья дракона, громадного, как сама ночь. «Уроборос», – вспомнила Эллисон, никогда прежде не видевшая северной авроры, и затаила дух, любуясь открывшимся зрелищем.

От окна она отошла лишь после того, как ночь сгорела дотла, обернувшись серой золой рассвета.

После: день четвертый

Родители прилетели в Гренландию, чтоб приглядеть за Элли, однако Элли казалось, что дело обстоит в точности наоборот, что это ей нужно за ними приглядывать. Какими старыми, растерянными, беспомощными оба выглядели! И рослый, мускулистый отец с внешностью кинозвезды из пятидесятых, того самого типа, что появлялись на экране не иначе как с двумя «кольтами» в кобурах скрещенных на бедрах поясных ремней, и мать, некогда – самая настоящая чирлидерша «Даллас Ковбойз», выглядящая соответствующе даже в свои шестьдесят… Одни волосы чего стоят: глянцевитые, медвяно-светлые, пусть и покрашены прямо перед отлетом!

Увы, волосы волосами, однако мать прилетела в Гренландию со старушечьими очками на кончике носа и постоянной дрожью в руках. А Арчибальд Шайнер здорово исхудал и в разговорах неизменно кричал, поскольку забыл в Америке слуховой аппарат. Увидев Элли в холле отеля, родители обняли ее, расплакались, затряслись, а она принялась уверять их, что с ней все в порядке, в полном порядке – утешать, успокаивать их, вместо того чтоб они успокаивали ее.

Отец нипочем не желал отпускать ее к фэбээровцам для допросов одну. И мало того, настаивал на присутствии адвоката.

– Вы мне тут дурака не валяйте, амигос! – орал он на агентов ФБР, проводивших дознание. – Думаете, я не знаю, как ваша братия работает, а? Да я в Конгрессе десять лет оттрубил! Давайте попробуйте-ка на мне ваши штучки! До самой отставки потом в своей чаттанугской конторе просидите, фотокопии делая!

Начинавшая день с «Кровавой Мэри», а кофе неизменно сдабривавшая «Бейлисом», Элли так и не сумела запомнить фамилии допрашивавших ее агентов даже после полудюжины допросов. Может, Симмонс и Гарфункель? Забавно, но тут она могла ошибиться. Может, Саймон и Гарфингль? Или Леннон и Маккаферти? Или Пол и Оутс? Чаще всего ее, наклюкавшуюся вдрызг, этот вопрос просто не волновал.

– Мы знаем, кто вы такой, конгрессмен Шайнер, – заверил отца агент, которого Элли считала Саймоном, худощавый чернокожий живчик с проворными пальцами профессионального пианиста. Вспорхнувшая кверху, чтобы поправить галстук, его ладонь живо напомнила Элли колибри, макающих клювики в чашу цветка, добывая нектар. Вдобавок, на ее взгляд, «Саймон» поступил очень любезно, именуя отца конгрессменом, хотя в Конгресс отец не избирался с восемьдесят шестого. – Уверяю, с вашей дочерью разговаривают только как с очевидицей, какие-либо юридические риски тут исключены. Наша задача – в сотрудничестве с группой психологов реконструировать события, имевшие место на борту Би-Эй двести тридцать восемь во время полета, и нас предупредили, что присутствие родных и близких здорово помешает их работе. Вашей дочери, разумеется, не захочется вас волновать. Волнений вам и без того хватило. Если она почувствует себя скованно в вашем присутствии, это весьма неблагоприятно скажется на выяснении фактических обстоятельств, понимаете?

С этими словами он спокойно взглянул на Элли, давая понять, что рассчитывает на ее поддержку.

– Он прав, пап, – подтвердила Элли. – Пообещай к моему возвращению бутылку вина приготовить.

– Бутылку? Не три? – вмешалась мать.

– Но адвокат-то – дело другое, – заупрямился отец.

– Видите ли, мне больше всего на свете хотелось бы поскорее покончить с этим и отправить вас всех домой, – терпеливо продолжил «Саймон». – Конечно же, если вам не обойтись без присутствия адвоката, мы постараемся его обеспечить. Однако сейчас мы, находясь на территории Дании, с разгону влипли в международное расследование с участием шести агентств и четырех государств. Начав дознание сегодня, мы могли бы уже к утру пятницы отправить вас, куда пожелаете. Если же вам требуется адвокат, его присутствие придется согласовывать со всеми этими агентствами и государствами, и, должен предупредить, адвоката придется выбирать из датчан. Юриста с американской лицензией просто пошлют… далеко и глубоко.

– Па-ап, – с нажимом повторила Элли, и это оказалось единственным нужным аргументом, куда более веским, чем все речи «Саймона».

Допросы обычно вел «Саймон», а его напарник, «Гарфингль», вел протокол. Правда, с виду он на Арта Гарфункеля не походил ничуть: рябое округлое лицо, гримаса вечной скуки, стрижка ежиком, бесцветные, слишком близко посаженные глаза, откровенно враждебный взгляд… Смотрел он так, что Элли казалось, будто она ему отвратительна – ну и правильно. Нализавшаяся еще до обеда, она внушала нешуточное отвращение сама себе.

Порой в кабинете появлялся некто третий – коренастый, вислоусый, будто ковбой из эпохи Дикого Запада. Одетый в скверно пошитый спортивный пиджак и штаны-хаки прямиком из аутлета «Биг энд Толл», он вставал у задней стены и, скрестив руки на груди, равнодушно взирал на Элли. Бывало, задерживался всего-то минут на десять. Бывало, выслушивал весь допрос от начала и до конца.

Увидев его в третий раз, Эллисон подождала, пока он не выскользнет из кабинета, а после спросила «Саймона»:

– А этот лишний чувак, он кто?

– Какой еще «лишний чувак»?

– Ну, этот, толстый, с усами а-ля Берт Рейнольдс.

– Не понимаю, о ком вы.

– Да ведь он только что отсюда вышел. Буквально только что вышел за дверь.

«Саймон» бросил взгляд на напарника, «Гарфингля».

– Разве из кабинета сейчас кто-нибудь выходил?

– Не заметил, – проворчал Гарфингль, не поднимая глаз.

– Нет? Вот и я ничего подобного не заметил, – поддержал его «Саймон». – И вам, мисс Шайнер, от всего сердца советую тоже ничего лишнего не замечать. Есть на свете такое, чего лучше не видеть.

«Ну да, – подумала Эллисон, – в том-то и суть этих ежедневных допросов. Это уже после второго раза стало понятно».

На первом допросе она выложила фэбээровцам историю, сочиненную вместе с Ваном – правдивую если не целиком, то хотя бы отчасти. Бывшие однокашники, вместе учившиеся в колледже, они то сходились, то расходились, годами откладывая брак. Наконец дело уже дошло до аренды зала для празднества и заказа приглашений, но тут оба смалодушничали, а за этим последовала неловкая, досадная размолвка. Расстроенная видами на дальнейшую жизнь, на будущее, Элли, мчась в аэропорт и покупая билет до Лондона, действовала под влиянием паники, одолеваемая пугающими, депрессивными мыслями о том, как