Царь Скорбь - Джо Хилл

– Я лучше подожду, пока Летисия коленку мне перевяжет, – решила Донна.

– Господи Иисусе, – буркнула Кэди, – ну, тогда сиди тут.

Через дорогу, к противоположному борту фургона, Кэди перебежала босиком, позабыв о кроссовках. Хлопнула дверца. Фургон, зачихав двигателем, в два судорожных скачка отвалил от обочины, и в салоне, внутри, что-то бухнуло. Позже Донна решила, что этот звук издала голова Кэди Льюис, размозженная ударом гаечного ключа. Отъехавший от тротуара фургон резко затормозил, вновь снялся с места, степенно покатил прочь и скрылся из виду.

Донна опустилась на нижнюю ступеньку крыльца. Брызгалка вращалась себе и вращалась, шипя свое: «Чш-ш-ш! Чш-ш-ш! Чш-ш-ш!»

Вдали загремел гром. Мокрый, холодный купальник Донны неприятно лип к телу. Всем сердцем жалея Мэйзи, Донна чувствовала себя гаже некуда (она же, можно сказать, бросила Кэди в беде) и вместе с тем радовалась, что никуда не поехала. Уж очень ей не хотелось видеть… нет, даже воображать себе страдания маленького беспомощного существа, непоправимо раздавленного, растоптанного безжалостным миром.

Из дома вышла Летисия с аптечкой в руках.

– А где же Кэди?

– Уехала, срочно. Ее мама сдавала задним и бедняжку Мэйзи нечаянно колесом придавила.

Летисия прижала ладонь к губам.

– О, Господи милосердный! – Присев на верхнюю ступеньку, она прижала голову Донны к груди. – Но Мэйзи поправится, да?

– Сейчас она в ветклинике, – ответила Донна.

– Вот и славно. Когда я была маленькой, у нас жил кот – трехлапый, но на кухонный стол все равно вспрыгивал без труда. За завтраком каждый день на кухонный стол прыгал. Мы ему свое место выделили – так он в компании с нами и ел.

Чувствовавшая себя препоганейше, Донна даже не заметила, как Летисия протерла расцарапанную коленку смоченной в спирте ваткой. Кроссовки Кэди оставила у крыльца, и в другом варианте собственной жизни Донна указала на них, спросила Летисию, нельзя ли сейчас же съездить в ветеринарную клинику, поглядеть, что там с Мэйзи. В том варианте Донниной жизни Летисия ответила: «Да, ладненько, сейчас же и поедем», – и пошла в дом, позвонить Льюисам, узнать, в какую клинику отвезли Мэйзи. В том, другом, варианте Донниной жизни Летисия услышала жизнерадостный лай Мэйзи, как только мать Кэди ответила на звонок. В том, другом, варианте Донниной жизни по федеральной трассе уже через пару минут помчались полицейские автомобили, район переполнили полицейские патрули, фургон в десяти кварталах прижали к обочине, пару мерзких, грязных мексиканцев выволокли наружу и швырнули мордами в борт. Одна из полицейских приложила к окровавленной голове Кэди холодный компресс. Мрачную тишину хмурого дня разорвал, растерзал вой сирены «Скорой». «Все будет в порядке, – успокоила полицейская Кэди. – Твои родители уже едут к нам». В том, другом, варианте Донниной жизни родители Кэди отправились с дочкой в больницу на задних сиденьях «Скорой», а к Рождеству, как она и хотела, подарили ей и бассейн, и горку.

Однако в подлинной, настоящей жизни Донны пропажи Кэди Льюис никто не замечал почти до семи вечера, пока ее мать не позвонила Макбрайдам, проверить, не собирается ли Кэди заночевать у Донны. В реальной жизни Донны с тех пор Кэди Льюис больше живой не видели.

5

Прежде чем заметить, что его окружает, Ван почувствовал жуткую головную боль. Казалось, голову проткнули насквозь железным прутом. Вдобавок руки его оказались сжатыми в кулаки, и разжать пальцы отчего-то не удалось.

Открыв глаза, он увидел перед собой номер мотеля, неярко освещенный солнечным светом, сочившимся внутрь сквозь дешевые нейлоновые занавески. Один из углов двуспальной кровати просел, опустился ниже других, отчего Вана начала одолевать морская болезнь. Возле кровати – грошовое радио-будильник, телефон цвета дижонской горчицы… Как его сюда занесло, вспомнить не удалось, однако комната больше всего походила на номер какой-то дерьмовой придорожной «Дэйз Инн»[173], выстроенной в самой середке какой-то дикой глуши.

Опустив взгляд, Ван столкнулся с первым сюрпризом. Его ладонь обтягивала рукавичка. Черная кожаная рукавичка без пальцев, настолько тесная, что не разжать кулака. Завершалась она широким плоским стальным кольцом, туго охватывавшим запястье и запертым на замок. Точно такая же рукавичка обнаружилась и на другой руке.

«Твою ж мать… что за хрень фетишистская?»

Одетый только в футболку со свободными белыми трусами, он лежал под скомканными одеялами и простынями один – ни тебе мертвой девчонки, ни живого парня.

Терзаемый невыносимой жаждой, Ван поднялся и проследовал в крохотную (чего еще ждать от мотеля?) туалетную комнату. Там же он рассчитывал отыскать и наркотики, но полочка из пятнистой «Формики»[174] оказалась чиста, будто горничная только минуту назад обрызгала все вокруг «Виндексом»[175] и ушла. Странно… судя по жуткой мигрени, накануне без убойных наркотиков дело явно не обошлось. Голова гудела, пульсировала, точно под черепом за ночь выросло второе сердце. Ох, выпить бы сейчас… иначе его ждет целый день мучительной «декомпрессионной болезни»!

Нажав на рычаг крана, Ван принялся жадно хлебать теплую воду. Оставалось только надеяться, что девчонка, запершая на замки эти кожаные рукавички, вернется прежде, чем ему понадобится отлить (справиться с членом, нацелиться куда надо с этими бондажными прибамбасами на руках явно будет непросто), однако мочиться пока не хотелось совсем.

Тут Вану пришло в голову, что, оказавшись в мотеле ради бондажных забав с какой-то девчонкой, за последние сорок восемь часов он, семейный, любящий жену человек, натворил что-то не то. Свернул не туда. И хотелось бы ему, глядя в зеркало, сказать, что впервые… Ну, ладно. Та, с кем его сюда занесло, наверняка скоро вернется. Тогда он избавится от рукавичек, поцелует ее, дружески шлепнет по заднице, отправит своей дорогой, а потом позвонит Элли и что-нибудь соврет. Что именно, Ван пока не придумал, да оно и неважно. Элли все равно не желает знать, изменяет он ей или нет. А узнает, что – да, может, даже обрадуется. Конечно, ей нравились его объятья, а обнимать его нравилось еще сильнее, но всякий раз, когда Ван трахал ее, она закрывала глаза, едва заметно, загадочно улыбалась и поторапливала его к завершению с живостью медсестры, меняющей пациенту катетер. А после всякий раз угощалась чуточкой его кокса, будто печенюшкой за хорошее поведение. Вану тоже хотелось бы, чтоб она изменяла ему, но Элли, оставившая это в прошлом, ревностно хранила супружескую верность и скорее загасила бы об себя окурок, чем переспала с кем-то другим. В минуты просветлений Ван понимал, что Элли давно хотелось наказать себя – ненормальную… и выбранным