Царь Скорбь - Джо Хилл

– Жаль, рукавицы эти мешают, – буркнула Донна, – а то б обязательно записала хоть что-нибудь из жемчужин твоей мудрости.

– Из-за жемчужин моей мудрости, записанных на бумаге, мы в эту лажу и угодили. До сих пор удивляюсь, что ты не воспользовалась нынешней возможностью сказать: не надо, дескать, было писать эту дурацкую книгу.

– Говорила уже. Раз пятьдесят это самое и говорила, пока ты ее писал.

Донне рассказывали, как Грегг Пине с отцом спорили, что там такое в иллюминаторе, НЛО или дракон. А Донован схитрил, воспользовался интерпретацией Грегга и написал в своей книге, что за самолетом охотились пришельцы из иных миров. То есть думал схитрить, но…

Сочиняя книгу, он превратил дракона в биологический звездолет, инопланетный космический корабль из зеленой чешуйчатой живой плоти. От поднятых по тревоге истребителей-перехватчиков корабль отбивался лучами смерти. Вдобавок Ван, беря интервью у нескольких пассажиров (официально заявлять что-либо согласились считаные единицы), тщательно подводил их к нужным ему, «верным» ответам. Кое-кто, несмотря на все его ухищрения, продолжал настаивать на том, что видел дракона, но их рассказов Ван в книгу попросту не включил. Ну а Горацион Мэтьюз в его версии развития событий стал чокнутым на религиозной почве шизиком, слетевшим с катушек при виде НЛО, принятого им за «Колесницу Диавола», явившуюся, чтоб утащить их всех в Преисподнюю. Окончательно тронувшись, Мэтьюз решил, что, прикончив Робина Феллоуза, любителя женской одежды и явного грешника, сумеет спасти остальных. А Робин Феллоуз опубликовал книгу, зная, что в ней нет ни единого слова правды. Написанная Ваном в лучших традициях Хантера Томпсона[189], книга его изобиловала характерными для гонзо ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ И КУРСИВОМ, длиннющими, не слишком связными фразами и кричаще-яркими карикатурными образами. Не зря же, в конце концов, ее подзаголовок гласил: «Повесть о звездолетах и превосходстве белой расы на высоте 30 000 футов; невероятная, но подлинная история рейса Би-Эй 238, рассказанная журналистом, видевшим все собственными глазами, хотя, что уж тут скрывать, под градусом». Стоит ли удивляться, что с этаким подзаголовком книга Вана вошла в список бестселлеров, а сниматься в кино по ней пригласили аж самого Джонни Деппа?

– Выходит, и я тоже в каком-то смысле… фургон, – проговорил брат, не сводя глаз с бьющихся в берег волн прибоя. – Кэди увез навстречу ужасной гибели один фургон, а Эллисон Шайнер – другой. Не надо мне было в мужья к ней лезть. Не надо было удерживать ее при себе. Я же ей нужен был, чтобы… чтобы сказать, что она прекрасна такая, как есть, а не такая, какой мне ее видеть хотелось бы, понимаешь?

– Ты ее не насиловал и не убивал.

– Да, но надеялся убить в ней кое-что. Ей, чтоб со мной трахаться, напиваться всякий раз приходилось, и удовольствия от всего этого она не получала никогда. Не изнасилование, конечно, но… все равно не годилось так. Не годилось.

– Прекрати. «Плохиш» в этой истории не ты, а они. Вон те двое, стоящие сзади, и те, кто им платит.

Ван перекатился на колени и, закряхтев от натуги, выпрямился во весь рост. Устремив взгляд вдаль, к горизонту, он вдруг развернулся всем телом и швырнул «песчаный доллар» в море.

– Пускай этот «песчаный доллар» остается прекрасным без меня, – щурясь на зимнее солнце, пояснил он. – Возможно, если я не выйду отсюда живым, это не станет для Элли Шайнер худшим событием в жизни.

– Прекрати, тебе сказано. Я серьезно. Элли тебя любит, и я тоже, – буркнула Донна. Казалось, ее грудь распирает изнутри с такой силой, что трудно дышать. – Не будь тебя рядом, я уже к восемнадцати в тюрьму угодила бы или в психушку. И в колледж не пошла бы, если б ты не пошел туда вместе со мной. Так боялась отправиться хоть куда-нибудь без тебя. Всю жизнь гадости жуткие всем вокруг говорила, а ты всю жизнь за меня извинялся. Хороший ты человек, Донован… Взгляды твои – полный отстой, такой девчонки, как Элли, ты в жены не заслужил, и парня ленивей тебя я в жизни еще не видала, и выкурил ты пол-Мексики, а вынюхал пол-Колумбии… однако заботишься о людях, дерьма не стоящих. Вроде меня. И стараешься сделать как надо. По совести. Иногда я жалею, что ты не сожрал меня еще в утробе. Но не сожрал, и вот я здесь. И говорю тебе: сдаваться даже не думай. Уйдем мы отсюда. Вместе. Поверь. Слава Царю!

Ван покосился на нее краешком глаза. Лицо его побледнело, плечи поникли, да и замерз он жутко, однако небо и море великолепно подчеркивали синеву его глаз, а улыбка на губах оказалась искренней.

– Слава Царю! – согласился он.

16

Спустя две недели после того, как Кэди Льюис забралась в тот фургон и больше ее никто не видел, третьеклашка по имени Джерри Лин подкрался к Донне сзади на переменке, схватил ее за руку и заорал:

– Похищение!

От неожиданности Донна вздрогнула, и вдруг на ее «Рэнглерах» спереди растеклась, поползла книзу, к левой коленке, громадная темная клякса. Вокруг воцарилась мертвая, пугающая тишина. Оказавшиеся рядом детишки замерли, вытаращив глаза. Какая-то из девчонок помладше разразилась истерическим смехом. Позже Донна утверждала, будто смеялись над нею все, но нет, ничего подобного: Ван-то все видел. Большинство ребятишек выглядели так, точно готовы сомлеть, или расплакаться, или броситься к Донне, обнять ее, уберечь от новых конфузов.

Так ли, иначе, в груди Донны зародился вопль. Очень похожий на крики орла из документалки о животных, вопль нарастал, набирал громкость. Не прекращая орать, Донна развернулась кругом, и в следующий миг Джерри Лин рухнул на пол, а Донна впилась зубами в его лицо, чуть ниже левого глаза. Спустя еще секунду она выплюнула на пол изрядный шмат откушенной напрочь щеки.

Кинувшийся к Донне первым, Донован кое-как оторвал ее от разрыдавшегося Джерри Лина, пока тому не досталось еще сильнее, а потом к ним со всех сторон бросились учителя, а ребятишки, визжа от ужаса, помчались во все стороны, забегали, будто муравьи вокруг разворошенного чьим-то быстрым пинком муравейника. Над лицом Джерри Лина пластический хирург трудился шесть с лишним часов, но таким, как раньше, оно так и не сделалось.

* * *

На истории Джерри Лин сидел с Донованом по соседству. Голова Джерри, с детства крупного для своих лет, казалась чересчур большой, тяжелой для тонкой шеи, а глаза он таращил на все вокруг, будто