Царь Скорбь - Джо Хилл

– Ну что ж, как ни крути, кое-какую пользу пребывание здесь принесло, – заговорил Ван. – Здесь я и пить бросил, и все остальное. Да, клиника, прямо скажем, не высший класс, но результат налицо. Думаю, я и пил-то только затем, чтоб совесть так сильно не мучила насчет того, что Элли заставил за меня выйти. Видишь, Валентин, кое в чем мы с тобой похожи: оба – и ты, и я – заправляем тайными тюрьмами. Ты меня под замок посадил, я – ее… но теперь она на свободе. Сам удивляюсь, насколько этому рад. И еще тому, сколько твоих парней Элли поджарила, будто яичницу.

– Ничего, и до нее доберемся, – процедил Валентин.

– Руки коротки, – возразил Ван и на сей раз, не сдержавшись, рассмеялся от всей души. – Она целую шайку ваших уже изжарила, и барбекю еще не конец. Теперь на очереди ты.

За разговорами они добрались до первой из бетонных площадок. Здесь Ван, перегнувшись через перила, бросил взгляд вниз, выпрямился и двинулся дальше.

– Расскажи лучше насчет «дилеммы заключенного» поподробнее, – попросил он. – В чем там суть?

– Ты с теорией игр хоть немного знаком? В математике разбираешься?

– А-а, нет. На что оно мне? Самокрутку я и без математики прекрасно сверну.

Вспомнив, как курил траву с Колином Реном – и синеватый дым, и запах, – Ван невольно заулыбался. Вокруг тишь и покой, все подарки развернуты, только и ждут, чтоб с ними наконец поиграли… Потом трава радости больше не приносила. Нет, не просто потому, что в Нью-Йорке такого качественного ганджубаса не раздобыть. Ощущения со временем не улучшились. Наоборот. Чаще всего наркота не дарила, а отнимала что-нибудь, мешала как следует разглядеть собственную жизнь, собственную жену… Сейчас, на трезвую голову, Ван то и дело представлял себе Эллисон в ярких чистых лучах солнца – живительного, беззаботного, невинного солнышка первых дней мая.

– В самом простом варианте есть у нас два арестованных бандита. Оба совершили убийство, но доказать это можно, только вытянув из обоих показания друг на друга, – заговорил Валентин. – Вещественных доказательств нет. Железно на них можно повесить только совместный угон машины: по счастью, арестовали их прямо в ней. Однако угон – это всего по году тюрьмы на брата. Что делать? Отделяем этих кровожадных подонков – назовем их, скажем, Донна и Донни – друг от дружки и предлагаем каждому сделку. Если Донни расскажет всю правду об участии Донны в убийстве, с него обвинения снимут, а Донна отправится за решетку отсиживать пожизненное. Если Донни откажется нам подыграть, а правду расскажет Донна, пожизненный срок светит ему, а она отправится гулять на свободе. Если дать показания друг на друга согласятся оба, окружной прокурор попросит судью назначить обоим всего по двадцать лет заключения.

– Не вижу, как применить это к нам, – заметил Ван.

Валентин оглянулся на него с нескрываемым отвращением.

– Да как тут не… гляди, олух, мозги насквозь прокуривший! Всякому очевидно: настучат друг на друга оба. Чем рисковать пожизненным, любой предпочтет отсидеть двадцатку, а то и вовсе выйти сухим из воды. Шкурные интересы всегда сильнее дружеских приверженностей.

Между тем все четверо шли, шли дальше. Лестничная шахта отзывалась на шарканье ног гулким эхом. Еще пролет, еще площадка – и они окажутся на первом этаже. На том, что вровень с землей. А там покинут колодец лестницы, выйдут наружу, направятся к гаражу… В прошлый раз там едва не утопили самого Вана, а сегодня настанет очередь Донны, и теперь они не остановятся на полпути.

Шагая со ступеньки на ступеньку, Ван снова бросил взгляд вниз.

– Разумеется, – пыхтел впереди Валентин, – с тобой и с твоей сестрой ситуация несколько не такова. Однако ваша сделка с Царем Скорбью… он собирается покончить со всеми нами, если один из вас не предложит взамен себя. И ты попросишь Царя Скорбь забрать тебя вместо нас, чтоб мы прекратили… чтобы оставили в покое… да, разумеется, тебя самого, но главное, ее. Ее.

На площадке первого этажа имелось оконце, а еще этажом выше – другое. Ободренный перламутровым, милосердным светом, Ван зашагал тверже, прищелкнул языком, слегка покачал головой:

– Не-е, чувачок, не получится. Не прохиляет тут твоя логика, точно тебе говорю.

– Откуда ты знаешь?

– Так ведь Донна!.. Мы когда в «Монополию», например, играли, она, как увидит, что вот-вот обанкротится, раз – и сбрасывает со стола доску, стерва такая, чтобы никто выиграть не смог. В этом-то и загвоздка с твоей теорией игр.

– В том, что твоя сестра – жалкая неудачница, да еще и достойно проигрывать не умеет? – уточнил Валентин.

– Нет. В том, что мы оба – жалкие неудачники, – поправил его Ван, – а дилемма твоя без нас обоих не стоит выеденного яйца.

Остановившись как вкопанный, он резко запрокинул голову. Расчет оказался точен: нос едва не врезавшейся в него сзади Джуно сухо хрустнул, размозженный ударом затылка. Джуно, завопив, пошатнулась, а Сэйлем развернулся, чтоб подхватить ее, пока она не скатилась с лестницы, и Ван, не тратя времени даром, рванулся вперед. С разгона оттолкнув к черным перилам Валентина, он с наслаждением отметил, как тот в ужасе вытаращил глаза. Казалось, Валентин вот-вот свалится вниз, однако он, вовремя ухватившись за перила, удержал равновесие, а Ван, ни на миг не задерживаясь, промчался мимо.

Достигнув третьей площадки, он развернулся волчком и побежал к пятому по счету, последнему из этажей. Вслед ему орали, вопили на три голоса, и Ван рассмеялся – звонко, будто мальчишка лет трех-четырех, бегущий от матери через двор. Голова кружилась, лестничная шахта впереди вращалась перед глазами, точно стеклышки в калейдоскопе, и Вану вспомнилось, как скрежетал асфальт под роликами его коньков, как он описывал виток за витком вокруг Артура Оукса той самой осенней ночью, когда они вдвоем дали бой разбушевавшимся соплякам, встав на защиту товарищей. Казалось, вся взрослая жизнь Вана прошла, пролетела в нарезании вот таких вот безумных, бесцельных кругов, пока Артур твердо стоял на месте, оставаясь единственной в мире надежной опорой, к которой можно протянуть руку, когда голова закружится так, что не устоять на ногах. Как он любил этого рослого, спокойного парня – его степенное, непоказное достоинство! Как он хотел бы сам стать таким же!

Мчась кверху, Донован перемахивал по три ступеньки зараз, будто спеша навстречу любимой, навстречу жене после долгой, неописуемо долгой разлуки. Рывок, последний пролет, и – здравствуй, утренний свет! В потолке лестничной площадки обнаружился пожарный люк, ведущий на крышу, но Ван даже не повернулся к нему – мало