Царь Скорбь - Джо Хилл

дела. Но, честно признаться, жилеты эти тяжелые, и жарко в них очень – неохота возиться. Ну, если надо будет, придется, конечно, но… Сделай уж одолжение, выйди сама, а?

– Войдет хоть кто-нибудь в комнату, Валентину конец, – отрезала Донна. – Что еще непонятно?

С ответом Сэйлем снова замешкался и наконец с нешуточной опаской ответил:

– Проклятие, девочка, он так и так скорее всего умрет. Позволь нам врача привести, перевязать ему рану. Хочешь, держи его на прицеле, пока работает.

– Не тратьте зря бинты с лекарствами. Для себя сберегите. Еще немного, и пригодятся. Который час?

– Семь вечера.

– Тик-так, тик-так… до полуночи всего четыре часа. Тебе вправду хочется потратить их, препираясь со мною по мелочам?

Сэйлем умолк. Донна замерла у выхода из уборной, не сводя глаз с приотворенной двери в коридор. Щель между дверью и косяком оставалась прежней, не шире дюйма.

– Эй, Сэйлем!

– Чего?

– Мой брат вправду мертв?

– Ага, – замявшись, с явной неохотой подтвердил Сэйлем.

Плач Донна терпеть не могла сильнее всего на свете, сильнее даже, чем одиночество. Смаргивая горячие слезы, она ненавидела их, набухающие, текущие по щекам, ненавидела их жжение и каждый сдавленный, словно выворачивающий наизнанку кишки, всхлип всей душой.

– Сочувствую, – выдержав паузу, пробормотал Сэйлем.

Донна утерла глаза. От слез во рту сделалось солоно.

– Сэйлем, – со вздохом сказала она.

– Чего?

– Бежать тебе отсюда надо.

– Мы с ребятами, что там собрались, не бегаем ни от кого. Обычно от нас бегают.

– Слушай меня, Сэйлем. Царю Скорби назвали имена… скольких? Сорока трех человек? Сколько из них осталось здесь, на базе, ждать его?

– Восемнадцать. Считая Валентина. Еще кое-кто в бегах.

– Восемнадцать. Тебя среди них нет, но будешь путаться у него под ногами, наверняка присоединишься к ним. А даже если и нет, если тебе вдруг повезет и дракон пройдет мимо… На будущий год кто-нибудь назовет Царю Скорби тебя. Припомнив, что вы тут вытворяли со мной. И с братом. И ведь Царь Скорбь не только твое имя узнает. Он и за женой твоей придет. И за родителями. Вот что тебе и ребятам твоим понять нужно. Не хочешь бежать ради себя, беги ради близких. Бросайте оружие, уходите сейчас же, и наши дела с вами кончены. Охоты на вас не будет, обещаю. Ну а останешься здесь, свяжешься с нашим ручным ящером, я тебя уберечь от последствий уже не смогу. Спроси, спроси себя самого – и остальные пусть тоже у себя спросят, – что вправду нужно сделать ради защиты тех, кого любишь больше всего на свете.

На это Сэйлем не ответил ни слова, и вскоре дверь в коридор, щелкнув замком, затворилась.

24

Полюбовавшись, как Валентин истекает кровью, Донна отыскала несколько полотенец для рук и швырнула ему. Валентин, свернув полотенца, прижал их к промежности. Довольно скоро ткань пропиталась кровью насквозь, а остановить кровотечение, кажется, нисколько не помогла.

– Я пить хочу, – захныкал Валентин.

– Привыкай. Я слышала, тем, кто угодил в пекло, постоянно хочется воды со льдом, но правда это или нет, ты, думаю, скоро узнаешь сам.

Люминесцентные лампы ни с того ни с сего отключились, и обоих окутала тьма. Донна сменила позицию, уселась на пороге двери в уборную. Дверь в коридор оставалась накрепко запертой. Коридор за панорамным окном (занавеску никто не задергивал) освещала только вереница тусклых аварийных ламп. Похоже, за Донной никто не следил: если уж электричества не хватает для освещения, то и камеры под потолком не работают тоже. Прижав «глок» локтем к левому боку, Донна стремглав бросилась в комнату. Рамка телеэкрана скалилась стеклянными клыками, изогнутыми к дыре в самом центре, будто зубастая пасть кишечного червя. Высвободив из рамки осколок побольше, Донна поспешила вернуться в уборную.

Усевшись под раковиной, она отпустила пистолет, с лязгом упавший на кафель возле бедра, она принялась колоть, пилить стеклянным клинком одну из кожаных рукавичек.

– Не можешь же ты спокойно смотреть, как я умираю, – прошептал Валентин.

– К счастью, свет снова погас, так что мне и смотреть не придется, – ответила Донна.

– Чудовище… ну и чудовище ты, – выдохнул Валентин.

– Ну, вот те нате, – заговорил Царь Скорбь откуда-то из глубин темной уборной. – Какая несправедливость к чудовищам! Да будь моя воля, я сию минуту раскусил бы тебя пополам, избавив от лишних страданий. Нет, нет: хочешь настоящей жестокости, ищи человека, дружок. Ищи человека!

Донна думала, что Валентин выкричался до отказа, но в этот миг он испустил самый ужасный на ее памяти визг, судорожно засучил ногами, пополз к ней, не разбирая дороги, – лишь бы убраться подальше от голоса из темноты.

– Нет!!! Еще не время! Прочь, прочь! – визжал Валентин. – У меня есть… до полуночи! Прочь!

За полупрозрачной душевой занавеской раскрылся глаз – огромный, величиной не меньше автомобильной фары, с кошачьим зрачком на фоне темно-желтой радужки сплошь в кровавых прожилках. С насмешкой оглядев Валентина, жуткий глаз закрылся и исчез.

Дрожащий всем телом, Валентин ткнулся лбом в бедро Донны, но даже не взглянул на нее.

– Еще не время, – лихорадочно шептал он. – Еще не время…

Донна колола, пилила, резала. Порой уколы, пробивая кожу насквозь, отзывались мимолетными, деликатными искорками боли в кончиках пальцев. Вскоре ладонь намокла от сочащейся из ранок крови.

– Ты… ты хоть о чем-нибудь сожалеешь? – прохрипел Валентин.

– Нет. Те, кому довелось встретиться с Царем Скорбью, напросились на знакомство с ним сами. Собственноручно написали ему приглашения. Всю жизнь, можно сказать, писали. Все до единого. И ты тоже.

Снова почувствовав подступающие к глазам слезы, Донна с силой вонзила осколок стекла в правую рукавичку. Порезанные пальцы в который уж раз отозвались желанной, проясняющей мысли болью.

– Люди вроде тебя думают, вам позволено забирать других людей в никуда. Тайком. Затаскивать в фургон, увозить куда заблагорассудится, и всем плевать, и никто с вас за это не спросит. Но фургон-то ваш едет сюда. Вот к чему. Вот чем всегда заканчивается его поездка.

За душевой занавеской снова открылся, уставился на Джо Валентина голодным взглядом желтый драконий глаз.

– Нет! Еще не время! У меня есть еще время! – закричал Валентин в его сторону. – Ты не имеешь права!..

– Верно, он не имеет, – подтвердила Донна. – Первая очередь за мной.

К этому времени она успела взрезать верх рукавички, спустила ее на запястье, с трудом протиснув наружу ладонь сквозь четырехдюймовый разрез, и перехватила осколок освободившейся правой рукой.

Вспарывать человеку горло она не умела, а потому оседлала Валентина – уселась верхом на его окровавленную, разнесенную пулей промежность, будто с гротескной жестокостью пародируя половой акт,