Царь Скорбь - Джо Хилл

Гвен напоказ отвернулась от них обеих.

– Знаю, у вас с Артуром не срослось, – заговорил Колин, – однако уверен: он очень обрадовался бы, узнав, что ты поступила в Рэкхем и учишься просто блестяще. Как он и ожидал.

– Она каждый триместр в списке декана[273] заканчивает. Ни разу еще не пропускала, – вдруг подала голос Элли.

– Забавно, – пробормотала Донна и, шмыгнув носом, покосилась в сторону одного из пустых табуретов. – Вот Ван каждый триместр с испытательным сроком[274] заканчивал. Я ему из-за этого на мозги вечно капала, но он знал, знал, что делает. Зачем убиваться из-за сплошных «Эй», если через десять лет всяко умрешь? Известно вам, что мухи-поденки рождаются без рта? Нет им смысла питаться. Очень уж быстро мрут.

С этими словами она опрокинула в рот остатки собственного скотча.

– Писал он хорошо. Увлекательно писал, – добавила Элли. – Неудивительно, что его книжка переиздавалась целых сорок раз. Робин мне предлагал… спрашивал, не смогу ли я написать послесловие к двадцать пятому переизданию…

– А ты давно с Робином в последний раз разговаривала? – будто бы между прочим, полюбопытствовала Гвен.

Элли собралась было ответить, однако первой ответила Донна:

– Элли пришлось попросить Робина больше не доставать ее. Ну, я ей сказала, что пора ставить точку, а если она не сможет, я сделаю это сама. А то как-то ненормально выходит: Робин ее вечно расспрашивает о личной жизни, о выпивке, во все нос сует, да еще говорит, дружба у нас с ней нездоровая.

– Уверена, Робин не имел в виду ничего подобного, – возразила Гвен, хотя на самом деле нисколько не сомневалась, что Робин хотел сказать Элли именно это.

А вот отчего Робин не рассказал Элли про тролля? Да по той же причине, что и сама Гвен. Элли ведь не способна хоть что-нибудь скрыть от Донны, а все, что известно Донне, тут же станет известно и Колину. А если Артура убил Колин, козырь у Гвен имеется ровно один – его уверенность, что ему все сойдет с рук. Как только он выяснит, что Гвен обо всем известно, ей конец. И Робину, скорее всего, тоже.

– А ты с Робином связь поддерживаешь? – поинтересовался Колин, не сводя с Гвен ясного, веселого взгляда. Казалось, у него в запасе имеется какая-то крайне остроумная шутка.

– Перезваниваемся от случая к случаю, – ответила Гвен. – Разговариваем.

– О чем?

– Артура вспоминаем.

– Да, да, – закивал Колин, – когда его наконец-то признали погибшим, у него сердце едва не разорвалось… но сколько ж тянуть можно было? Нам всем вперед идти нужно.

– Тебе именно это и требовалось, чтобы идти вперед? – не удержавшись, спросила Гвен. – Смерть его требовалась?

– Что, извини?

– Легче тебе стало, когда… когда его признали погибшим?

– Знаешь, я сам удивился, насколько на сердце стало легче. А прежде даже не представлял себе, что в глубине души так за него цепляюсь. Ну и за тебя порадовался. Что ты, наконец, колледж оплатить смогла. Если честно, я с самого начала считал, что вы вдвоем навсегда. Ты и он.

– Так и есть, мы вдвоем навсегда, – подтвердил Артур, усевшийся на тот самый, свой, табурет. – Даже когда ты найдешь кого-то другого, я тебя только поддержу. Только порадуюсь за тебя.

«Не будет у меня никого другого», – мысленно пообещала Гвен.

– Надеюсь, этого обещания ты, Гвен, не сдержишь, – откликнулся Артур.

Однако Гвен тут же выбросила эту мысль из головы, не желая хранить в ней такой приятный, обнадеживающий фальшивый призрак Артура – призрачного Артура, говорящего только то, что ей хочется слышать, заслуживает она таких слов или нет.

– Давай выкладывай, не тяни, – поторопила Колина Донна. – Говори, кого мы казнить собираемся.

– В этом году у нас имеется пять замечательных вариантов, – начал Колин.

– К херам все это. Просто скажи, кого выбрал. Год твой, очередь за тобой, да и какая разница – ты же всегда на своем настоишь.

Колин заулыбался от уха до уха. Гвен знала, что день принятия решений он любит всем сердцем, сильнее всякого Рождества – ждет, готовится к нему целый год, а любые намеки на сокращение процедуры встречает в штыки.

– Не желает ли кто-нибудь еще глоток перед началом? – осведомился Колин, подняв и встряхнув бутылку скотча. – Нет? Что ж, начнем.

7

С пяти до одиннадцати Гвен отрабатывала смену на «Скорой»: передоз, инсульт, падение с лестницы и, наконец, женщина, избитая мужем, но заявившая, будто споткнулась и приложилась о кухонный стол.

– Вам бы новый стол приобрести, – посоветовала ей Гвен. – Который не станет вас, на полу лежащую, под ребра пинать.

К тому времени, как она вернулась к себе, в Гоган, в тот самый домишко, где прожила всю жизнь, начался снегопад, а ей еще оставалось проштудировать пятьдесят страниц «Священного и мирского» Мирчи Элиаде[275], задание из углубленного курса «История и философия религии». Читала она за столом в собственной спальне под стрехой: слева книга, справа стенографический блокнот для заметок. Старые трубы побрякивали, чугунная батарея курилась паром. Подумав, что свежий воздух поможет взбодриться, Гвен повернулась к окну над кроватью. Старое дерево изрядно разбухло, коричневая краска на раме с годами растрескалась, и поднять створку без опоры, перегнувшись через кровать, оказалось делом нелегким. Створка сдвинулась на четверть дюйма, еще на четверть, петли жалобно заскрипели, стекло задребезжало.

– Давай же, мат-ть твою, – прорычала Гвен.

– Позволь, помогу, любовь моя, – предложил ей Царь Скорбь.

Лапа дракона, появившаяся из темноты, подцепила раму, с пронзительным скрежетом подняла ее разом на полфута. Желтые когти, чиркнув поперек рамы, оставили в дереве глубокие царапины.

Качнувшись назад, Гвен промахнулась мимо кресла и с маху уселась на пол.

Драконья лапа выскользнула из щели под рамой и вновь скрылась в темноте.

– Что тебе нужно? – выдохнула Гвен.

– Я, понимаешь ли, по поводу выбора на этот год, – пояснил Царь Скорбь.

– А я тут при чем? Отправляйся к Колину. Выбирает он.

– В том-то и штука, – хмыкнул Царь Скорбь. – С Колином я уже говорил, и его выбор пал на тебя.

8

Под резкий механический скрежет зуммера дверь распахнулась, и через порог, крохотными скользящими шажками, будто в ножных кандалах, переступила старуха. Глядела она в пол, голову опустила, и дежурной надзирательнице Августе Племонс невольно сделалось ее жаль. После таких долгих сроков, отсидев за решеткой по тридцать с хвостиком лет, многие, вроде этой старухи, боятся того, что ждет их снаружи. Еще бы: тридцать лет всей твоей жизнью распоряжаются, подсказывают, что и когда нужно делать, тридцать лет