Царь Скорбь - Джо Хилл

чем еще. Дочь христиано-евангельской веры, посещавшая церковные службы всю жизнь, она знала, что Пасха – праздник апрельский… но в нынешнем, в две тысячи шестнадцатом году, переходящее праздничное воскресенье выпадает на конец марта, а до конца марта всего семь недель. Либо они за это время отправят Царя Скорбь обратно в Долгую Тьму, либо от Гвен останется только пепел.

Помня об этом, она ни на минуту не забывала о ключе, который Донна всюду носила с собой, да не на витом серебряном шнурке, а на цепочке из самого тусклого в мире железа. Донна рассказывала, что ключ разговаривает, шепчет, и даже однажды прижала голову Элли к груди, чтоб Элли тоже послушала его шепот. Вначале Элли услышала только стук сердца под выпуклостью груди. Однако со временем, мало-помалу, Элли начала различать шорохи, шелест, очень похожий на шум волн, разбивающихся о берег и с шипением откатывающихся в океан, доносившийся из глубин того самого, памятного с давних пор ацтекского конха. Вот только этот звук внушал вовсе не ощущение чуда, а нешуточную тревогу. То был шепот запертого в подземелье безумца. Безумца, бормочущего что-то себе под нос, захлебываясь от беззвучного смеха. Каким образом железо выучилось шептать, какие тайны способно поведать, Элли не смогла бы даже вообразить.

Стечение обстоятельств, позволяющее беспрепятственно снять с шеи Донны цепочку, ей виделось только одно. Возможность такая представится, если напоить Донну в лежку, вусмерть, до полной отключки. Настолько пьяной – вырубившейся, уронившей голову на руки, храпящей натужно, сипло, раскатисто, будто жирный астматик, а не миниатюрная женщина средних лет, – Элли уже доводилось видеть ее раза два или три. Однако, чтоб Донна напилась до этакого состояния, ей следовало пить с нею вместе, иначе никак.

И Тана, и прочие из выступавших на собраниях АА утверждали, что ужиться с самим собой несложно, пока не прерываешь цепочку верных шагов, и к концу февраля Элли сделалось ясно: следующим верным шагом станет возвращение к выпивке.

Что ее удивило, так это искреннее сожаление по поводу предстоящей утраты трезвости – горькой, освежающей ясности мыслей, сопутствовавшей ей все эти четырнадцать дней впервые за без малого тридцать лет. Однако за сожалением таилась подлая, низменная радость, желание пить и пить, пока бухло не ударит в голову, точно молотком между глаз. Пить, пока не притупится острая жалость к Гвен, пока не расхочется снова, как бывало уже раза три, а то и четыре, выплакаться, запершись в туалете. Нет, тяга вновь нализаться и забыться ее вовсе не удивляла, но эти сожаления… сожаления подсказывали: пожалуй, она еще не безнадежна. Не безнадежна, так как жалеют только о том, чем дорожат.

На второй неделе февраля Колину потребовалось смотаться в Нью-Йорк Сити ради ужина с полудюжиной своих крупнейших инвесторов, в узком кругу миллиардеров, вложивших капиталы в его паевой фонд и владевших крупнейшими долями «Драгонвэр». Официально целью встречи объявили обсуждение экспансии фирмы в области машинного обучения и искусственного интеллекта. В действительности же Колина вызвали на ковер. Си-эн-эн с Эм-эс-эн-би-си не оставили без внимания видеозапись, снятую «Айфоном» в дрожащей руке, и Колина, с силой толкнувшего Гвен Плебс в лицо сразу же после открытия Рэкхемского компьютерного центра, увидела вся страна. Лицо его в кадре оставалось непроницаемым: глаза сощурены, губы сжаты – одним словом, отражало всю эмоциональную теплоту кобры, наносящей смертельный удар из-под камня. Тем временем Гвен – хотя по имени ее не назвали, ограничившись описательным «свободная от дежурства фельдшерица “Скорой помощи”», – явно собиралась всего лишь наложить на его поврежденную ногу тампон. Не вздрогнуть, видя, как Колин, вскинув руку, толкает ее в лицо, казалось практически невозможным.

Разумеется, Колин выступил с кратким заявлением, объяснив, что за минуту до этого подвергся нападению со стороны эмоционально нестабильной подруги, и ужасно сожалеет о невольной выходке по отношению к женщине, всего-навсего пытавшейся оказать ему медицинскую помощь. Сбитый с ног, приготовившийся защищаться, он действовал инстинктивно и теперь хотел бы принести упомянутой женщине самые искренние извинения. Увы, его заявление отнюдь не помешало акциям «Драгонвэр» упасть в цене почти на сорок пять процентов, и это всего за два дня. В общем и целом из-за этого видео, расследований Конгресса и мерзких историй о шалостях «Драгонвэр» с личными данными пользователей рыночная капитализация компании за последние полтора года снизилась почти на сорок миллиардов долларов. И людям много богаче Колина – в том числе одному ближневосточному князьку и паре русских олигархов, отдыхавших в Италии, – захотелось узнать, когда же он, наконец, прекратит играть с огнем поблизости от их денег.

Сама Элли на пресловутое видео практически не попала. Парнишка с «Айфоном» успел заснять лишь, как Донна оттаскивала Эллисон от Колина, а искаженное яростью лицо Элли прикрыли упавшие со лба волосы, однако в колледже прекрасно знали, кто бросился с кулаками на их крупнейшего частного спонсора. Естественно, рэкхемское руководство затеяло собственное разбирательство, а Элли тем временем продолжала преподавать, но прекрасно понимала: к концу весеннего триместра ей снова придется искать работу. Придется, и одному только Господу Богу ведомо, где ее теперь согласятся принять. К началу июня у нее не останется ничего, кроме рубашки на плечах да двадцати четырех миллионов, унаследованных от покойных родителей. И особняка в Техасе. И еще одного особняка, на Кейп-Код.

Около девяти утра Колин выехал в портлендский аэропорт, встречать свой «Гольфстрим», а Терновники оставил на попечении Донны. Конечно, у Донны имелся собственный дом, но Эллисон сомневалась, что она заглядывает туда хоть изредка. Теперь они, Донна с Колином, жили вместе во всех хоть что-нибудь значащих смыслах. Выждав до четырех пополудни, Элли отправила ей СМС:

«O’кей, мне тут подвернулась под руку бутылка джина, того, с забавным названием, полученная от тебя на Рождество три года назад. В унитаз вылить – рука не поднимается. Хочешь, тебе отдам?»

«Это который? “Порт оф Дрэгонс”»?

«Да».

«Тогда езжай сюда. В мою глотку выльешь».

«О’кей. Но у тебя не останусь. Кажется, сейчас меня потянет на выпивку, только глядя, как пьешь ТЫ. А сегодня уже две недели. Тяжело, но здорово!»

«И не гляди. На крыльцо поднимись да отдай, и все дела».

Писала Элли, думая, приехав к Донне, сделать вид, будто ее решимость рассыпалась в прах. Однако, когда она добралась до Терновников, Донна вышла встречать ее с самодовольной ухмылкой, в красно-черном, небрежно подпоясанном шелковом кимоно, в «Лабутенах» на красной подошве, с высоченными каблуками.

И – да, конечно, цепочке. Цепочке с