Царь Скорбь - Джо Хилл

– И вообще, – продолжала Донна, – с детства хотела попасть на телевидение, и попала ведь, будь оно проклято. А он никогда ничего не хотел. Кроме тебя, что само по себе довольно убого.

– Он хотел, чтоб с тобой все было o’кей. Чтобы со всеми нами все o’кей было.

Донна отвела взгляд.

– Тьфу ты… Кончай с этой херней. Знаешь же, как я не люблю плакать.

– А по Гвен ты не плакала? После того, как узнала от Колина, что она станет следующей?

Донна, грохнув о кофейный столик бокалом с такой силой, что часть джи-энд-ти выплеснулась через край, вскинулась, повернулась к Элли. Щеки ее вспыхнули ярким, свекольным румянцем.

– Гвен собиралась прикончить нас, и нам пришлось опередить ее, вот и все дела! Прикончить нас собиралась, как тех стариков из дома престарелых!

– Не из дома престарелых, – поправила ее Элли, – а из хосписа для смертельно больных. Гвен их от мучений избавила. И, думаю, ты в глубине души это понимаешь.

Но Донна пропустила все это мимо ушей.

– Готовилась нас – меня то есть – прищучить еще со времен «Блэк Крикет»!

– Думаешь, ей десять лет готовиться требовалось?

– Нет. Ей предлог требовался, вот что! И этот пакостный извращуга в платье его обеспечил. Я считаю, этого Робина Феллоуза надо тоже следом за ней отправить, но Колин удовольствовался тем, что он от нас отвязался. Штука-то в чем: пусть даже Гвен не собиралась прикончить нас, пусть она, как и говорит, всего лишь хотела избавиться от Царя Скорби – хотя хрен знает, как с ним справиться думала… она ж понимает, что нам тогда тоже конец! Без защиты дракона… Тут, рядом, знаешь ли, куча народу вроде тех, что схватили нас с братом, пытали нас… твоего мужа пытали, Элли! А он, я ж знаю, тебе дорог был… ну, не дырке твоей, так сердцу точно был дорог. Так вот, если наш ящер из ошейника вывернется, они за нами снова придут. Либо друзья тех, с кем мы покончили, в гости заявятся. А еще знаешь что? Я лично ни о ком из этих типов, которых мы уничтожили, не сожалею. Без них мир лучше. Благодаря нам никто не спалил «грязной» бомбой Иерусалим. Никто не залил зарином весь Сан-Франциско. Кончая с ними, прежде чем они доберутся до нас, мы уйму жизней спасли. На что и подписались с самого начала.

– А я думала, мы подписались всего-то-навсего Артуру помочь, – заметила Элли, но Донна ее словно бы не услышала. – Скажи, ты уговоришь Колина изменить решение, снять Гвен с крючка, если я на колени перед тобой встану?

– Ха! Тебе это все равно только в радость, – прыснув со смеху, проворчала Донна. – Тебя, извращенку хренову, небось одна мысль об этом заводит, а? Так выкинь ее из головы. Я, будь оно все проклято, женщина гестро… гетеросекулярная, вот. А у тебя бокал пустой. И у меня тоже.

Элли, не споря, налила обеим еще.

* * *

– А я тебе нравлюсь? – ни с того ни с сего осведомилась Донна.

– Не особенно.

– Во-от, – удовлетворенно протянула Донна. – И себе я тоже не нравлюсь. Ч-чем Ван как брат был хорош – н-на людей оглядываться н-не приходилось. Потому что я всегда знала: он о них за меня позаботится. Я сломаю, он починит.

С этим она, опустив голову, заморгала, уронила на колени крупную слезу.

– Д-даже не знаю, зачем с тобой так жутко обхожусь. Вот скажи: есть во мне хоть что-то хорошее?

– Ты храбрее всех, кого я знаю, – откликнулась Элли.

Донна, покачав головой, взглянула на нее с неподдельной печалью:

– Как тебе удается настолько ошибаться во всем на свете?

Тут у нее перехватило дыхание, на ресницах блеснула слеза, и Элли впервые в жизни подумалось: «Как я могла до такой степени привязаться к этой скучной пьянчужке?» Пришедшая в голову мысль повлекла за собой внезапный прилив буйной, не поддающейся объяснению радости. Возможно, Элли удастся освободиться от этой привязанности?

– Чш-ш, – успокаивающе шепнула она, гладя Донну по голове. Донна умостила голову у нее на коленях, прижалась щекой к бедру. – Все в порядке, дорогая моя. Только отдохни малость, приди в себя.

– Ох-х-кей, – выдохнула Донна в точности как плачущая девчонка, которой давным-давно пора спать.

Недовольно замычав, она поерзала из стороны в сторону, устроилась поудобнее, влажно, гулко рыгнула, а спустя еще пять минут начала похрапывать, и Элли, с осторожностью перегнувшись через нее, поставила на столик бокал с тоником. Шел второй час ночи, а значит, она прожила в трезвости уже пятнадцать дней. За весь вечер не добавив себе в бокал ни капельки джина.

15

Снова погладив Донну по голове, Элли откинула ее волосы с затылка. Вот и застежка той самой странной, плоской железной цепочки, в ложбинке меж двух выпирающих позвонков… Стоило нажать на нее ногтем большого пальца, цепочка расстегнулась, упала к ней на колени, до половины соскользнула с бедра на диван. Что ж, самое легкое позади.

Осталось самое трудное: высвободиться, не потревожив сна Донны. Подняв с колен ее голову, Элли тихонько сдвинулась вбок. Дюйм… еще дюйм… как же скрипит кожаная обивка под задницей! Есть ли на свете более постыдный звук?

Каждый скрип, каждый шорох казался ревом трубы. Казалось, Донна вот-вот заворочается, проснется, обведет все вокруг мутным взглядом. Изогнувшись, Элли наконец сумела выскользнуть из-под Донны, аккуратно опустила ее голову на диван, поднялась на ноги. Цепочка вместе с ключом завалилась между диванными подушками; пришлось, перегнувшись через подругу, едва не касаясь животом щеки Донны, нащупывать ее, извлекать из щели. Управившись с этим, Элли выпрямилась, собрала цепочку в кулак, качнула ключом, и…

И, опустив взгляд, обнаружила, что Донна таращится на нее в упор. Лазурно-голубые глаза ее едва ли не пылали гневом, раскрасневшееся лицо пошло пятнами. Охваченная ужасом, Элли замерла, не в силах сделать ни вдоха.

Донна посмотрела на нее затуманенным взглядом и снова закрыла глаза.

Свет в комнате она погасила, но телевизор оставила включенным, вырубив только звук, босиком спустилась вниз, прошла через кухню и шмыгнула в библиотеку.

Переступив порог, Элли ненадолго остановилась у пианолы, чтобы глаза привыкли к полутьме комнаты, освещенной одной лишь луной. Падая внутрь сквозь французские окна, лунный свет мостил пол прямоугольниками оттенка слоновой кости; мертвые бабочки на стене казались вычеканенными из серебряной фольги. Рука Элли плавно поднялась кверху, легонько коснулась пианолы, словно предупреждая: стой, дескать, смирно. Доверия к этой пианоле она не испытывала уже многие годы.

Обогнув стол, Элли