Царь Скорбь - Джо Хилл

14

Поднимаясь с Донной наверх, Элли почувствовала нарастающую слабость в коленях. Казалось, с каждой ступенькой она все ближе к нравственной катастрофе и личному позору. Она даже не понимала, чего ей хочется больше – налить себе малость джина или увидеть, как Донна сбрасывает шелковое кимоно на пол, к ногам. Оглянувшись, шедшая впереди Донна с легким презрением улыбнулась, и Элли вдруг охватила нешуточная злость и на нее, и на саму себя. Вот Ван, тот прощал ей любые желания, и поцелуи, и объятия, причем без труда – с такой легкостью Элли не умела прощать все это даже сама себе.

– Ужасно не хочется тебя сбивать с толку. Хочешь, я даже перед Таной за тебя извинюсь. Но, по-моему, ты все ж отложишь новую трезвую жизнь еще на денек, – предупредила Донна. – За Спока уж точно надо по одной опрокинуть.

Так Элли и узнала о том, что Леонард Нимой[296] скончался на восемьдесят третьем году жизни.

– Ох, – нерешительно забормотала Элли, – я не… не могу я, ну, честное слово. Не стоит мне…

– Можешь. Стоит. У нас траур. У меня – точно траур. Не заставляй меня пить в одиночку. Подумаешь, всего-то четырнадцать дней! Не пять же лет в АА псу под хвост пустишь.

– Донна, – жалобно простонала Элли.

– Ладно, давай вот как. Налей два бокала – один тебе, один мне. Чокнемся, помянем Спока вдвоем, а потом я выпью оба. Поминать его сама с собой я не могу, а чокаться, когда в одном бокале имбирное пиво, это не в счет. Нам же не девять лет.

В ответ Элли негромко, неловко хмыкнула, не то чтоб соглашаясь, но и не то чтоб возражая.

Устроились они под обнаженными потолочными балками, в той самой комнате, где когда-то собирались все вшестером и вместе смотрели «Неразгаданные тайны». На экране совсем молодой Леонард Нимой задумчиво осматривал кучи трибблов, стоя рядом с разгневанным Дефорестом Келли[297].

С дрожью в руках откупорив джин, Элли достала из мини-холодильника тоник, настоянный на бузине: Колин с Донной держали в доме только самое качественное. В нескольких шагах от нее поблескивало стеклом то самое окно, сквозь которое Элли когда-то, давным-давно, увидела темного человека, бредущего по сугробам, впоследствии оказавшегося Енохом Крейном. Возможно, будь жалюзи опущены, Артур и Донован жили бы как ни в чем не бывало по сию пору… ведь мысль же, правда?

Внезапно ее охватила грусть – щемящая, светлая тоска по Вану. Когда-то ей твердо верилось – отчаянно хотелось верить, что искренняя любовь к Христу и усердие в молитвах помогут. Увы, это оказалось неправдой.

Однако Ван, Ван, милейший Донован… ах, если б он не стремился жениться на ней с такой настойчивостью! Лучшего друга у нее не было сроду. Они могли бы стать Ленноном и Маккартни среди лучших друзей. Хотя, возможно, в итоге, под самый конец, Ван пожалел о надетом на палец кольце, решил отпустить ее с богом, не мешать ей быть той, кто она такова. Возможно, они еще смогли бы стать друзьями, да только жизнь не оставила шансов…

– Как, по-твоему, долго мы с Ваном продержались бы вместе? – спросила Элли, садясь на диван и протягивая Донне ее джей-энд-ти[298].

Донна пожала плечами.

– Я лично вообще не понимаю, чего ради ты, Элли, за него вышла. Наверное, после того полета, когда вы чудом остались живы, не успела опомниться. А может, тебя просто что-то такое… что-то такое подталкивало обречь себя на целую жизнь с человеком, который тебе уж точно ни счастья, ни радости не принесет.

Тут Элли едва не вздрогнула. На взгляд Донны, ее влечение к тем, кто не принесет ей счастья, осталось в прошлом… но сейчас до Элли дошло, что старые привычки держатся до последнего и Донна – наглядное тому доказательство.

– Мне хорошо с ним жилось, – поразмыслив, возразила она. – Как он меня веселил! Никто так, как он, рассмешить не мог…

– Ага, только кончать с ним у тебя не выходило.

Хорошее слово – «кончать»… из тех, что почти всегда вызывали дрожь во всем теле. Почти всегда, но не сегодня. И к стоявшему перед ней бокалу Элли до сих пор даже не прикоснулась, хотя пахло от него, как обычно, чудесно – лимоном, мятой, самой погибелью.

Залпом опрокинув в рот половину джина с тоником, Донна заметила, что Эллисон задумчиво смотрит в свой бокал.

– Пей, чего мнешься? Сама же знала, что выпьешь. Иначе наверх бы со мной не пошла. Да, мы можем убить еще часа два, споря на эту тему, но можно же обойтись и без споров. И сразу перейти к самой приятной части вечера. Расслабиться и начать, наконец, снова наслаждаться жизнью.

– Четырнадцать дней, – напомнила Элли.

– Неинтересных и дальше не обещающих ни малейшего интереса, – возразила Донна. – Четырнадцать дней среди людишек, упивающихся собственными сливами… соревнующихся, кому хреновей жилось… Четырнадцать дней паршивого кофе с паршивыми пончиками в церковных подвалах… Скукотища какая! Нет уж, если тебе скучать охота, езжай скучать куда-нибудь еще.

Элли поднесла к губам дрожащий в руке бокал. Собиралась она всего-навсего пригубить, но Донна, улучив момент, вскинула руку, ухватила донце бокала и наклонила его сильнее. Чтобы не захлебнуться, Элли, хочешь не хочешь, пришлось сделать целых два глотка – целых два глотка ледяного напитка.

– Помнишь, как мы все нарядились на Хэллоуин героями «Скуби-Ду», а Ван выбрал себе костюм Дафны?

От ужаса и стыда у Элли скрутило живот. Казалось, Донна все знает и наслаждается, ковыряя в старой ране ножом. Спустя еще миг Эллисон пришло в голову, что Донна, конечно же, обо всем знает, давным-давно знает о проблемах Эллисон. Знает… и ей это льстит. Внушает отвращение, но и льстит. Радует. Еще бы не радоваться: такая власть над другим человеком…

– Может, о Гвен поговорим? – предложила Элли.

– Нет. Для таких разговоров я еще чересчур трезвая. И ты, кстати, тоже.

– Это нетрудно исправить, – сказала Элли, осушив свой бокал, поднявшись и снова направившись к бару.

* * *

– С удовольствием бы страпон как-нибудь попробовала, – призналась Донна. – Перегнула бы Колина через подлокотник дивана, и… Знаешь, ему бы понравилось. Он же совсем без комплексов.

Подобные разговоры она заводила, чтоб зацепить Эллисон за живое: обычно замечания такого рода волновали Элли до учащения пульса. Обычно… но не сейчас. На этот раз откровения Донны, наоборот, расхолаживали, казались грубыми провокациями, заставляли с тоской задуматься, сколько еще часов Элли придется проторчать здесь, прежде