Царь Скорбь - Джо Хилл

Афганистана, здоровый, плечистый, Гарретт брил голову наголо, оставляя посередине, от лба к затылку, короткий, щетинившийся ежом ирокез. Вытатуированный на предплечье спартанский шлем исчез многие годы назад. Едва Гарретт вошел в палату, Колин заметил, что он вот-вот ткнет локтем в выключатель у двери.

– Не надо, – велел он.

По счастью, остановился Гарретт вовремя: света Колин больше не переносил. Даже люминесцентные лампы под потолком причиняли жуткую боль: казалось, свет, пронзая глазницы, впивается в мозг. Кардиолог пока что держал Колина на дигоксине, чтоб снизить нагрузку на поврежденное сердце, а фотофобия – один из его самых распространенных побочных эффектов. Единственное, что Колин еще кое-как терпел, – это зеленые цифры на экранах монохромных мониторов в стойке возле кровати.

– Значит, шкаф оказался открыт? – спросил он.

– Так точно. Замок на столе, ключ в скважине.

– А Донна?

– Ее я в доме не видел. Надо – сгоняем, привезем.

О таком варианте – о похищении знаменитой (два с половиной миллиона подписчиков в «Твиттере») подкастерши – Гарретт упомянул, точно предлагая сгонять за продуктами в ближайшую бакалею.

Колин невольно заулыбался.

– Ну-ну, попробуйте. Будь добр, поставь коробку возле кровати. И дверь за собой, уходя, закрой.

Гарретт, исполнив первую просьбу, направился к двери, но Колин окликнул его за миг до того, как он собрался шагнуть в коридор:

– Гарретт? Я не хочу, чтоб меня потревожили. Ни докторов, ни сестер – ко мне не впускать никого. Услышишь, как я говорю с кем-то, внимания не обращай. Мне нужно сделать пару звонков. Со старым другом побеседовать нужно. Понадобишься – позову по фамилии. Не позову – дверь лучше не открывай, что б ни услышал. Понятно?

Гарретт нахмурил брови… но, чуть поразмыслив, согласно кивнул и аккуратно притворил за собою дверь.

Колин потянулся к прикроватному столику. Миновав картонную коробку, его пальцы нащупали телефон. Дотянуться до телефона… казалось бы, чего проще, а вот, поди ж ты: дрожь, слабость, боль во всем теле. При Гарретте он худо-бедно держался, однако еще никогда, ни разу в жизни им не овладевало до такой степени одно-единственное чувство, и этим чувством был страх. Задремав, Колин неизменно просыпался взмокшим от пота. Порой сон навевал ощущение, будто он медленно падает спиной вперед с высоченного обрыва, и Колин в ужасе вздрагивал, вскидывал голову, чувствуя, как слабо, отчаянно трепещет сердце в груди.

Он-то рассчитывал, что к этому времени сердце пойдет на поправку. Думал, приедет Донна, привезет пузырек с кровью святой Елены, и вот тогда… Не дождавшись ее возвращения на следующий день после того визита, он написал ей, спросил, из-за чего задержка. Ответить Донна не удосужилась, и Колин рассудил, что она напилась – досадно, но ведь проспится же, протрезвеет. С утра он написал ей снова, а ближе к вечеру еще раз:

«Где кровь, Донна?»

Ответить она соизволила только на третий день:

«В унитаз на хрен вылила».

Прочитав ответ, Колин опять едва не сомлел от страха. От страха! Подумать только! Оказывается, симптомы страха значительной интенсивности весьма похожи на грипп… Успокоившись, он отправил Донне хохочущий эмодзи и поинтересовался, когда она привезет кровь в клинику.

«Никогда. Нет ее больше. Кончилась. Но ты прав, в унитаз я ее не спустила. Попробовала смазать пятку: надо же поглядеть, подействует ли. Теперь лодыжка как новенькая. Остальное я на радостях выпила, и сейчас у меня сиськи, как у двадцатилетней».

«Донна, прошу прощения, я не нахожу это ни остроумным, ни оригинальным. Я ведь могу умереть. Без крови святой Елены мне никогда больше не стать самим собой».

«Но это же здорово, Колин! Это же замечательно, что ты никогда больше не станешь самим собой. Что у тебя сил быть собой не останется. Хочешь знать, куда я на самом деле ее девала?»

«Я ее Гвен отнесла».

У Колина перехватило дыхание. Пришлось переждать, пока сердце не перестанет беспорядочно колотиться под ребрами – лишь после этого он нашел в себе силы ответить:

«Еще одна шутка. И опять не смешная».

«Смешно, Колин, то, что я хоть на минуту поверила твоей выдумке, будто Гвен замышляет натравить на нас Царя Скорбь. Скажи-ка, Колин: если она моей смерти хотела, зачем ей было закрывать меня собственным телом, когда пальба началась? И если даже она НЕ ХОТЕЛА моей смерти… с чего ей меня защищать? После всего того, что я натворила. После того, как я жизнь прожила. Вот загадка, на которую не сможет ответить даже Царь Скорбь. А я – тем более. Знала б ответ – наверное, куда больше походила бы на нее и куда меньше на тебя».

«Словом, не могу я с тобой больше быть, Колин. Нужен тебе задушевный друг – обратись к Элвуду Хондо. Он тебе всяко подходит лучше. По-моему, вы с ним оба из одной тряпки скроены».

Мысли Колина понеслись вскачь… и тут же встали как вкопанные. На составление внятного плана дальнейших действий потребовалось целых десять часов. Оценив, скольких усилий стоила одна-единственная логическая цепочка, Колин вновь пришел в ужас.

«Будто пауков горстью ловишь…»

Вспомнив о пауках из пещеры Стю Пальчика, облепивших все тело, Колин оцепенел, а придя в себя, вызвал Гарретта, заведовавшего его охраной, и велел ему отправляться в Терновники. Сказал, что оттуда требуется привезти некоторые вещи, хранящиеся в Кунсткамере. Объяснил какие. Затем добавил, что Гарретту, вероятнее всего, понадобится помощь Донны – что шкаф открывается только ключом, который она носит на шее.

– Или парой хороших пинков, – хмыкнул Гарретт.

– Без ключа скорее шкаф тебе пинков надает.

– Типа мины-сюрприза?

– Не умничай. Делай, как сказано, – ответил Колин.

– Будьте спокойны, босс, – заверил его Гарретт. – Вы чеки подписываете, вам и распоряжаться.

Однако в итоге помощь Донны Гарретту не потребовалась, а Колин получил все, что нужно – и конх, и каску Вольфа Мессинга. Хотелось бы иметь под рукой еще зеркальце с трещиной, однако оно осталось в полиции или у Донны, а может, у Гвен. Ладно, неважно. Той ночью, когда они призывали в мир Царя Скорбь, Колин понял: есть у тебя хоть один из волшебных причиндалов – считай, имеются все.

Еще пару минут заняла подготовка. Первым делом Колин наполнил перевернутую вверх дном каску водой из бутылки «Поланд Спрингс»[308]. Полная до краев, каска оказалась без малого неподъемной… Какой замечательный повод для горького смеха! В конце концов на прикроватный столик Колин ее опустил,