Царь Скорбь - Джо Хилл

однако в процессе изрядно расплескал воду: уж очень дрожала рука. Пристроив конх рядом, он разблокировал телефон и вывел на экран список личных видеофайлов (фильм с Элвудом Хондо Колин перегнал в цифру давным-давно). Положив на колени тоненькую больничную подушку, он прислонил к ней телефон, убавил звук и запустил старый дедовский фильм.

Как только Луэллин с товарищами принялись славить, звать Элвуда Хондо, к их хору присоединился и Колин.

– Давай, Элвуд, – начал он, – поговори со мной. Поговори, не стесняйся, звонок в Долгую Тьму – за счет звонящего. По всем счетам плачу я!

Умолкнув, он прислушался к ацтекскому конху в надежде услышать голос, хотя бы шепот… Однако ослабшая рука с каждой секундой дрожала сильней и сильней, удерживать конх возле уха стоило громадных трудов. Вдобавок грудь снова пронзила острая колющая боль. Пришлось дотянуться свободной рукой до кнопки автоматического инъектора, и в вену, принося временное облегчение, хлынул морфин. Видео Колин развернул на полный экран… но не ожидал, что яркое изображение так больно ударит по глазам. Зажмурившись, он отвернулся, а тут и рука затряслась так, что конх пришлось отложить в сторону. Дыхание сбилось, сердце стучало с перебоями, в мешок у бедра потекла теплая струйка свежей мочи. Слабость, беспомощность внушали стойкое отвращение к самому себе, и проще всего на свете оказалось ускользнуть от них, забывшись сном.

* * *

Лязг складных металлических стульев заставил, вздрогнув, открыть глаза. Каким образом Колин умудрился задремать, сидя за длинным складным карточным столом, под картой Кубы, по левую руку от Луэллина? Тем более когда все вокруг, вся орава, поют, тянут: «NOOOOO TIME FOR LOOOOSERS»?

Сидевший справа Луэллин – с аккуратной стрижкой, свежевыбритый, в бордовой водолазке, ничуть не старше самого Колина – выглядел просто великолепно. Лицо деда поблескивало от пота, как будто он силится поднять какую-то невообразимую тяжесть, однако дед улыбался, улыбался от уха до уха, обнажив кривые желтые зубы под манерно тонкими усиками. Зубы у него всю жизнь были скверные.

У дальней стены комнаты, фиксируя все происходящее, жужжала шестнадцатимиллиметровая кинокамера на деревянной треноге, а складные металлические стулья, отскакивая от стены, с громким лязгом – клац! клац! клац! – падали на пол. Один из стульев то складывал, то раздвигал, то складывал, то раздвигал ножки, дергался, как паралитик, в экстазе, всем вокруг на потеху отплясывающий джигу. На полке почти в точности за спиной Колина негромко шуршал лавсановой лентой катушечный магнитофон, и Колину сделалось ясно, что он не просто проснулся в фильме о дедовом эксперименте, а присутствовал там с самого начала и был одним из коллег Луэллина, сидевших с ним за столом, но не попавших в фокус.

Взглянув налево, Колин увидел широкоплечую даму средних лет с прической под Мэри Тайлер Мур[309], поднимающуюся на ноги, а мгновением позже обнаружил, что тоже встает. Встает поневоле. Стол оторвался от пола, устремился вверх, и всем сидевшим пришлось подняться, чтобы не отрывать от него ладоней.

Щеки крупной женщины слева вспыхнули ярким румянцем.

– Хайлигешайзе![310] – шепнула она себе под нос по-немецки.

Конечно, шептать она могла что угодно, однако ни к чему святому происходящее не имело ни малейшего отношения.

Спустя еще миг стол с грохотом опустился на пол. Еще одна женщина взвизгнула. Сердце Колина заскакало в груди, как олень. Всю свою жизнь он мечтал оказаться здесь, рядом с дедом, когда его группа привела в этот мир Элвуда Хондо, и вот мечты сбылись, однако радости не принесли никакой. Сердцу не полагается проделывать такие штуки, скакать в груди, как скачет его сердце, и…

Луэллин истерически захохотал.

– Что тебя так насмешило? – спросил его Колин.

– Да вот, понимаешь ли, – отвечал Луэллин, – вспомнилось вдруг, что никого из сидящих за этим столом уже нет в живых. Выходит, это не мы призываем к себе Элвуда – это он призвал нас к себе.

И Колин, снова взглянув на деда, обнаружил, что дедовы глаза прикрыты пятнами из множества беспорядочных черных штрихов, каракулями, каким-то непостижимым образом выцарапанными прямо в воздухе, в пустоте!

Тут он почувствовал зарождающийся в груди крик. Кричать от ужаса ему не доводилось никогда в жизни, но этот жуткий вопль рос, набирал силу, толчками, до боли распирая легкие. Громкий щелчок за спиной! Обернувшись назад, Колин обнаружил, что одна из большущих, громоздких кнопок катушечного магнитофона утонула в гнезде, будто нажатая незримой рукой. Щелчок другой кнопки, и катушки завизжали, перематывая ленту назад. Щелчок третьей кнопки, и из динамика магнитофона басовито, тягуче грянул хор искаженных чересчур низкой скоростью голосов:

– BA-A-A-A-A-A-AD MISTAKES!

Наверное, в точности так же ужасно, глухо звучит музыка в ушах утопающего…

Пение оборвалось, пленка остановилась, отмоталась обратно, и магнитофон вновь затянул:

– BA-A-A-A-A-A-AD MISTAKES!

Колин обвел диким взглядом собравшихся за столом. Все остальные таращились на него… вернее, таращились бы, не будь глаза каждого перечеркнуты множеством тех же жутких черных штрихов. Дюжина человек, ослепленных смертью…

– I’VE DONE MY SENTENCE! – завизжали голоса с магнитофонной пленки.

«Не сердце ли у меня прихватило?» – встревожился Колин.

Казалось, его пронзили насквозь. Казалось, кто-то, зайдя сзади, вгоняет широкий палаш меж лопаток, сквозь самую середину груди. Склонившись к столу, Колин закрыл глаза, чтоб все вокруг исчезло, сгинуло хоть на минутку, а подняв голову, обнаружил, что стоит за столом для сеанса совершенно один.

– I’VE COME THROUGH, – пели голоса с магнитофонной пленки.

Внезапно тренога под шестнадцатимиллиметровой камерой с треском сложилась, и камера рухнула на пол. В комнате воцарилась мертвая тишина. Потолочные лампы, пока Колин жмурился, выключились, но справа от Колина виднелась дверь с вставленным в полотно листом толстого пупырчатого стекла. За стеклом мелькнул, зарябил, разворачиваясь лицом к двери, темный силуэт. Сразу сообразившему, кто там, Колину вдруг совершенно расхотелось видеться с ним, и уж тем более показываться ему на глаза. При одной мысли о том, что дверь вот-вот распахнется, Колин едва не закричал – вернее сказать, закричал бы, да только набрать воздуха в легкие, как ни силился, не сумел. Дверная ручка дрогнула, начала поворот, и он снова зажмурился, от всего сердца, пробитого пулей, моля: «Пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, хватит, не надо, не надо, не надо больше, НЕ НА…»

Проснувшись, он в ужасе вскинулся, взмахнул рукой, зацепил локтем прикроватный столик, и каска Вольфа Мессинга со звоном упала на пол, обрызгав все вокруг выплеснувшейся водой.

Телефон Колина соскользнул на колени экраном вниз. Куда девалась подушка, к которой он был прислонен, Колин себе даже не представлял. Ацтекский конх, упав сбоку, развернулся к Колину зевом, выставив