Проклятие куклы в пионерском галстуке - Елена Булганова

– Ясно. Значит, все возможно, нужно быть готовой ко всему. – Готовой Рита не была. – Ладно, вернемся к кукле. Может, и нет никакого ребенка. – Ей так хотелось, чтобы его не было! – Кирилл гнался за кем-то невысокого роста, но ведь и взрослые бывают невысокими. Вдруг кто-то все же приходит в лагерь из деревни?

Борис тяжело вздохнул, словно понимал ее надежду и свою печальную миссию эту надежду разрушить.

– Есть ребенок. Взять хотя бы галстук, который отдал нам Кирилл. Он, конечно, побывал в переделках, но сохранил характерные заломы, и можно понять, что его носил на шее кто-то лет десяти. Конечно, бывают худощавые вожатые, в конце концов, это может быть и девушка, но ни одна шея, что я видел в твоем лагере, под этот галстук не подходит.

– Понимаю, – сдалась Рита. – Но как же установить владельца галстука? Сегодня на линейке все были при галстуках. И еще не удалось выяснить, кто изначально рассказал страшилку про куклу, потому что появилась она в первые дни, когда никто никого толком не знал. Теперь твердят, «девчонка говорила», «один парень трепался», а сами даже не помнят, кто это был… Что ты собираешься делать дальше?

– Буду думать. Постараюсь найти кого-нибудь из первого лагеря, где появилась кукла, проверить всех, кто был в трех лагерях, найти интересные совпадения. Ведь дело, возможно, очень серьезное. Тут бы смену прикрыть досрочно и внезапно, чтобы злодеи не успели воплотить свой план. Но нужны серьезные основания, а их у меня пока нет. – Боря вздохнул, потом расправил плечи и твердо добавил: – Но обязательно будут. И вот еще: нужно понять, чем эта смена отличается от прочих нам известных.

– А чем она отличается? – не уловила его мысль девушка, уставилась тревожно в задумчивые глаза друга.

– Ну смотри. Про первые два случая мы знаем, что кукла появлялась только эпизодически, так сказать, лишь заявляла о себе. Одновременно с этим начинал переходить из уст в уста рассказ о проклятии, а там уже шла цепная реакция страха и тревожных ожиданий. Но кукла не пыталась никого задушить, не вешалась, не лезла в окна – словом, вела себя гораздо приличнее. Почему же сейчас ситуация как будто сорвалась с тормозов? Что изменилось?

– Я не знаю, – растерялась Рита. – Ой, а почему мы стоим?

Только сейчас она осознала, что машина давно уже не движется, а крупные руки Бориса лежат на его коленях. Лес остался позади, тянулся перед носом легковушки вправо и влево выбеленный забор, по сторонам от него приветливо светились низкие окна едва различимых во тьме домиков.

– Один мудрый человек однажды дал мне совет: «На службе ты столкнешься с болью, кровью и жестокостью. Никогда не неси это в мирный дом, оставляй за порогом». А мы уже приехали.

– Точно, мой папа тоже так всегда говорит. Он никогда не рассказывает о своих делах на службе. Если только что-то смешное случается, но такое редко бывает.

– Выходим, – распорядился Борис.

Глава 11. Новый план Мальцева

Двор деревенского дома был просторен и темен, высокий забор отрезал его от соседских огней. Выступали повсюду из полутьмы очертания построек неизвестного Рите предназначения, сверху двор почти герметично закрывала живая крыша из растений-вьюнков, для которых между постройками была натянута проволока или веревка. В этой нежданной темноте девушка растерянно замерла у самой калитки.

– Секундочку подожди, – сказал Борис и убежал в сторону дома.

В отдалении заскрипел порог, стукнула дверь. Рита услышала рядом с собой тяжелый вздох. Справа от нее тьма особенно сгустилась, и она протянула туда руку.

– Привет, Огонек.

Пес протянутую руку не лизнул, а прижался к ней квадратным мощным лбом.

Еще через мгновение вспыхнул свет сначала под жестяным навесом у входа в дом, затем и в окнах. Рита зажмурилась на мгновение, а после оглядела двор и уверенно зашагала по узкой асфальтовой дорожке к порогу, откуда ей махал Борис. Пес бесшумно ступал рядом.

Первое помещение с очень низким закопченным потолком оказалось кухней, от нее узкий коридорчик вел в маленькую комнатушку, обставленную с деревенским шиком: вышитые ажурные салфетки повсюду, телевизор в красном углу, экран заботливо завешен куском ткани. Над диваном с думками – увеличенная фотография мужчины и женщины средних лет в раме с лепниной, сама фотография – черно-белая, но нежно расцвечена пастелью. Был тут даже комод, большой, старинный, с тускло поблескивающими латунными ручками, с обязательным семейством фарфоровых слоников, грустной вереницей бредущих по потемневшей от времени верхней полке.

– Садись за стол, – велел Борис.

Он слегка суетился и явно волновался, аж скулы порозовели.

– Я уже поставил чайник. У милейшей Марьи Степановны неистощимый запас варенья из яблок и брусники – твое любимое, верно?

– Сто лет не ела! – обрадовалась Рита.

– Я все думал, как бы тебе в лагерь банку приволочь, но не знал, насколько это уместно. Зато сейчас поешь от души.

Девушка непроизвольно сглотнула. Все беды и тревоги остались за пределами этой уютной обжитой комнаты. Огонек устроился у нее в ногах, она скинула босоножки и подсунула ноги под теплое брюхо. Борис тем временем расставлял на столе хрустальные розетки для варенья, пузатые чашки и вазочку с сушками. Нужно было бы помочь ему, но появилась уважительная причина не вставать – похрапывающий на ногах пес.

– Тут и самовар, кстати, есть, но я с ним пока не разобрался, – на ходу говорил Шварц. – В следующий раз обещаю тебе настоящее деревенское чаепитие. Хозяйка моя звонила, она задержится у дочек, раз есть кому за домом приглядеть.

Рите стало хорошо от мысли, что она приедет сюда еще раз, а может, и больше. Такой изумительный контраст с казенщиной лагерного житья!

– Значит, говорить о лагерных делах в доме нельзя? – уточнила она.

– О лагерных в целом можно, почему нет. А вот о том, что касается вашей дичи, не надо. Правда, Рит, отдохни от этих мыслей – увидишь, насколько легче станет. Нам ведь есть еще о чем поговорить, надеюсь?

– Есть, конечно! – горячо заверила его Рита.

И тут же замолчала. Как назло, ничего путного в голову не приходило, а то, что приходило, казалось не слишком уместным. Но Борис поглядывал на нее чуточку насмешливо, и она сказала:

– Мне ужасно не хватало вас эти три года, тебя и Димки. Я никогда не забывала нашу дружбу, правда! Но после смерти Алеши мне хотелось наказать себя, а что могло быть худшим наказанием, чем лишить себя общения с вами? Я считала дни: вот сегодня не позвоню и не отвечу на ваши звонки, не приду на наше обычное место в парке на мостике… А потом все закрутилось с переводом папы в Ленинград, с переездом. И наступил момент, когда звонить и приходить стало слишком поздно.

Глаза защипало, во рту стало горько,