Умри тихо, мой ангел - Андреас Гётц

Когда он вернулся в свою комнату, то на мгновение задержался в дверях. Марайке уже не сидела на полу, а теперь улеглась поперек его кровати, подперев голову и вызывающе улыбаясь. Она молча наблюдала за тем, как он убирал бардак, который она устроила. Он уже подумывал, не выбросить ли рисунок в мусорное ведро, но, так и не решившись на это, положил портрет на кухонное полотенце. А ведь выглядит совсем неплохо, нашел он, приглядевшись к портрету. Немного похож на те рисунки, которые они видели в галерее.

— А меня ты можешь нарисовать? — спросила Марайке у него за спиной.

— Конечно.

— И… обнаженной тоже?

Он замер. Она это серьезно?

Поиски в Интернете ничего не дали. Джой откинулась на спинку своего стула. По-видимому, Марайке не была зарегистрирована ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере» и ни в какой-нибудь другой социальной сети. По меньшей мере, она там ее не нашла. Оставалась только одна возможность разузнать о ней побольше: ей нужно было еще раз сходить в картинную галерею и поговорить с ее владельцем. Правда, сегодня для этого было уже слишком поздно.

Джой отправилась на кухню и взяла себе из выдвижного ящика со сладостями плитку шоколада. Смесь шоколада и карамели была совсем не полезна для зубов, но она не могла отказать себе в этой маленькой слабости.

Интересно, чем занимаются эти двое там за стеной?

У этой Марайке во взгляде было что-то такое, что ей совсем не понравилось. Надменными были многие, прежде всего по отношению к ней, дочери негра. Однако здесь было и что-то другое. Она и сама точно не знала, что именно. Что-то холодное. Жестокое. Безжалостное. Нечто такое, от чего ей хотелось защитить Сашу. В крайнем случае, даже вопреки его воле. Парни часто бывают такими слепыми, когда речь идет о девушках.

В кармане ее брюк зазвонил мобильник. Она достала его и посмотрела на номер на дисплее. И тотчас страх сковал все ее члены. Бруно. Не представляло особого труда догадаться, что он хотел: дать выход своей злости. Она решила не отвечать на звонок. Надеюсь, он не станет поджидать меня внизу у подъезда с бейсбольной битой, подумала она, предчувствуя недоброе. Хорошей же подругой я оказалась. На одного натравила полицию, а теперь еще шпионю за подружкой другого.

Она вышла на балкон. Вечерело. Последние остатки дневного света уже давно померкли на небосводе. Интересно, горит ли свет по соседству? Она осторожно выглянула из-за балконной перегородки. Все было погружено в темноту. Значит, в гостиной их не было. Тогда, скорее всего, они были в его комнате, окно которой выходило на улицу. В его комнате. А матери нет дома. Все ясно.

«Не причини мне зло», — прошептала она. Потом до нее дошло, что именно она сказала, и она поправилась: «Я хочу сказать: не причини себе зло».

В этот момент со стороны соседского балкона донесся какой-то шум. Как будто кто-то закрыл открытое окно. Саша? Джой опрокинула собранный складной столик, прикрытый защитной пленкой. Он был прислонен к перегородке, разделявшей балконы. Не прошло и полминуты, как на соседнем балконе открылась дверь.

— Джой? Это ты там?

Это был он.

— Да. Извини за шум. Марайке уже ушла?

— Нет, нет.

— А что ты делаешь здесь на балконе?

— Сейчас я должен ее нарисовать, и она хочет для этого… не знаю… подготовиться, или что-то в этом роде.

— Стало быть, у вас все идет хорошо?

Она прикусила нижнюю губу. Что за идиотский вопрос!

Правда, и ответ был не намного лучше:

— Понятия не имею. Вроде бы нормально.

Она закатила глаза. Снова ответ, типичный для парней. Нормально! Что, ради всего святого, должно было это означать?

— Марайке рассказала мне, что вы встретились на лестничной клетке, — сказал он после непродолжительной паузы. — Как ты ее находишь?

— Какая разница, как я ее нахожу. Как ты ее находишь?

Он на минутку задумался.

— Крутая. В некотором смысле — крутая.

Может быть, даже слишком крутая, подумала Джой, но ничего не сказала.

Как я могла такое сказать? Обнаженной! Я! Перед ним! Его глаза, которые смотрят на меня. Его глаза, которые говорят…

Нет. Это невозможно.

Это все вино. Зачем я пью вино? И в таком количестве. Я же знаю, что произойдет, если я слишком много…

Бог-отец, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят: это не то, что должно было быть.

Йоахим, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят: это не то, что должно было быть.

Саша, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят…

А ведь она красивая. Да, так оно и есть. Так ужасно красива. Я подхожу к рисунку, лежащему на полу. Джой. Тонет в красном. Еще раз, там, на лестничной клетке, какой она была? У нее большая упругая грудь. Наверняка. Под ее курткой это нельзя было увидеть, но… наверняка. И округлые бедра. Такие, как у Сары. Как у Алины. У Натали. И у Лайлы. Как же это, видимо, приятно — иметь такое тело! Как же это, видимо, хорошо — быть такой! Быть на самом деле, а не изображать, что ты что-то собой представляешь.

Я собираю во рту слюну и по каплям выпускаю ее на рисунок на полу. Хорошо прицелилась. Моя слюна попадает точно в полуоткрытые губы. Смачный поцелуй. Ха-ха.

Саша говорит, что между ними ничего нет. Саша говорит, что она всего лишь подруга. Приятельница. Саша говорит…

Саша не такой, как все остальные. Он нечто особенное. Если и есть на свете человек, который… Если… Тогда этот человек — Саша.

Я хочу его. Для меня одной. Я люблю его.

Испания. Италия. Может быть, все-таки?

Мирко тоже хотел меня как девушку. Но скорее как бездомную собачонку, которой достаточно протянуть руку, чтобы она пошла за тобой. Нет, он не в счет. А вот Сара и Алина — они меня любили. Нет, не меня, а Тристана, которого я изображала. Разве я не смогу сыграть Марайке, которая будет любить Сашу?

Я должна все забыть, все, что было: Бога-отца, Старую Неряху, Йоахима, мертвых девушек. Возможно ли это? Можно ли стать кем-то другим? Нужно ли для этого сначала быть тем, кто ты есть? Вместо того чтобы постоянно только играть кого-то, кем ты не являешься? Мне надо оставить эти мысли в покое, они сведут меня с ума!

Я подхожу к