Умри тихо, мой ангел - Андреас Гётц

Я убивала людей, наблюдала за тем, как они издыхают… По сравнению с тем ведь это же… ровным счетом ничего.

Я снимаю через голову свитер, затем футболку.

Голая.

Мне жарко, и тем не менее я покрываюсь гусиной кожей.

Моя грудь. Это не пышная женская грудь, а крохотное недоразумение. Как у мыши. Или у крысы.

Я сбрасываю туфли и стягиваю носки. Я снимаю ремень, расстегиваю пуговицы на джинсах, расстегиваю молнию и стягиваю брюки. Затем трусики. Мелкие, круглые рубцы на моей коже. Угловатые кости таза, тонкие ножки. Моя задница — плоская. Ничто не гармонирует друг с другом.

Не то, что должно было быть. Бог-отец. Йоахим.

Я забираюсь под Сашино одеяло. Оно прикасалось к его коже, а теперь оно прикасается к моей. Если он дотронется до меня рукой и захочет овладеть мной… Наверняка он будет очень нежным и осторожным. Как же тепло мне становится при этой мысли. Внизу живота щекотно. Как же хорошо в его постели, под его одеялом. Уютно, безопасно.

Что это такое, что колет мне в бок? Я хватаю это, вытаскиваю из-под одеяла и подношу к глазам. Этого не может быть! Сверкающее сердце в прозрачном пластиковом шарике, брелок для ключей. Похожий брелок был у Алины. Точно такой. Неужели это брелок Алины? Но как?

Сверкающее сердце Алины, здесь, в Сашиной постели. Если бы я верила в нечто подобное, я бы подумала, что это знак свыше. Но на что он указывает?

Я зажимаю сердце в кулаке, вытягиваюсь во весь рост, кладу руки поверх одеяла, ладони одну на другую, на живот. Я мертва. Я вижу себя лежащей в гробу. В белом гробу. Как Алина. Как Сара. Как Натали. Как Лайла. Все в белых гробах. На крышках всех гробов веночки из цветов. Словно все они были сама невинность. А теперь я. Истинная невинность. По кладбищенской аллее катится повозка, скрипит гравий. Кто-то говорит. Звучат песни Рианны. Я ненавижу Рианну. Кто стоит у моей могилы? Ни Бог-отец, ни Старая Неряха. Никто. Только Саша.

Я открываю глаза. Надо мной белый потолок его комнаты.

А что, если полиция действительно удовлетворится последним трупом? Мирко, заблудший подросток. Нелюбимый ребенок.

Испания. Италия. Саша.

Стук в дверь.

— Ты в порядке?

Я ничего не могу сказать. Просто не в силах.

— Я могу войти?

Нет!

— Нет!

Я пулей выскакиваю из постели, бросаюсь к своим шмоткам: футболка, свитер, трусики, джинсы, ремень. Молния, носки, туфли. Сверкающее сердце на одеяле, знак чего-то. Я засовываю его в задний карман джинсов и устремляюсь к двери. Дышать. Дышать!

Саша?

— Саша? — шепотом.

Нет ответа.

Я поворачиваю ключ.

Мы вместе выходим в коридор, я из его комнаты, он из ванной.

Сейчас я взорвусь от… Я и сама не знаю, от чего…

Я должна уйти.

— Мне тебя сейчас нарисовать? Я нарисую тебя и в одежде. — Он улыбается.

— Мне надо уйти. Извини.

— Жаль.

— Мы созвонимся.

Я хочу показать это пальцами, жест телефонного звонка, но мои пальцы словно одеревенели, у меня ничего не получается.

Мы стоим тут. Мы смотрим друг на друга. Мы чего-то ждем.

Чего-то, что так и не наступает.

Я не в состоянии выдержать это.

— Пока.

Я прохожу мимо него.

Что я делаю? Почему я ухожу просто так?

Кто умеет убивать, тот умеет и…

Я поворачиваюсь, бросаюсь на него, он отшатывается назад, так как он не знает… Я кидаюсь ему на шею, оплетаю ее руками, мой рот приклеивается к его рту, это поцелуй, я думаю, что это поцелуй. Да.

Это приятно? Чувствую ли я хоть что-нибудь?

Я должна уйти. Я отрываюсь от него, хватаю с вешалки свою куртку, набрасываю ее себе на плечи и выбегаю на лестничную площадку. Мои шаги, которые стучат по ступенькам лестницы.

Поцелуй. Я сделала это. Поцеловала его. Только теперь, когда все закончилось, мне становится приятно. Только теперь все приобретает смысл. Только теперь круг замыкается. Только теперь борьба заканчивается победой. Все враги повержены, я наверху. Саша и я.

Испания. Италия.

Мы приедем.

33

Что это было? Входная дверь давно захлопнулась за Марайке, но Саша все еще продолжал стоять здесь, как поджавший хвост пудель, попавший под проливной дождь. Она его поцеловала. После того как перед этим хотела, чтобы он нарисовал ее — обнаженной. А теперь она убежала. Действительно странное течение событий. Действительно странная девушка.

В глубокой задумчивости он пошел, шаркая ногами, в свою комнату. То, что девушка его явно хотела, было потрясающим чувством. Узнав об этом, Ян наверняка одобрительно похлопал бы его по плечу. Но что в этой ситуации делать ему самому? Он не был влюблен в Марайке. Ни капельки.

В его комнате ему бросилось в глаза, что кровать выглядела не так, какой он ее оставил. По-видимому, она прилегла. Может быть, ей стало дурно. Ничего удивительного, после такого количества вина, которое она выпила в течение короткого времени. Он присел на край кровати. Его взгляд упал на портрет Джой. Какая досада, подумал он. Неожиданно ему стало неловко, и он почувствовал угрызения совести. Возможно, своим поведением он вызвал у Марайке тщетные надежды? Что же ему теперь делать? Как снова выпутаться из неловкой ситуации? Эти любовные отношения в действительности оказались такими сложными. Почему не влюбляешься исключительно в тех людей, которые сами в тебя влюблены? Все это множество разочарований — ведь это совершенно излишне.

Сейчас он охотно с кем-нибудь поговорил бы на эту тему. Но к кому он мог пойти? Только не к Джой, это очевидно. Андрош исчез, и, возможно, теперь он уже не заслуживал былого доверия. Кто оставался? Его мать? Наверняка нет. Его приятели в школе? Но они разбирались в этом еще хуже, чем он сам.

Его рука сама собой потянулась в карман джинсов, чтобы прикоснуться к сверкающему сердцу. Однако она ухватила лишь пустоту. И в другом кармане сердца не было. Ах да, вспомнил он, перед тем, как заснуть, он держал его в руке. Он откинул одеяло, разгладил простыню. Ничего. Может быть, под подушкой? Тоже ничего. В какой-нибудь щели? Снова ничего. Где-нибудь на полу? Нигде не видно и малейшего следа. Это