Царь Скорбь - Джо Хилл

Раймон Пине поднял бровь:

– Все ли у вас гладко с Иисусом? Если нет, самое время покаяться.

11:23, среднеатлантический часовой пояс (САСВ)

37 минут до драконнадцати

– Ну, почему не я-то? – зашептал Ван. – Это же я, я должен был…

Решив, что Ван шепчет ей, Элли склонила голову к его груди, но тут же сообразила: он попросту разговаривает с самим собой. Разговаривает, не сводя ясного, немигающего взгляда с проема, ведущего в коридорчик, делящий самолет пополам. Закрывавшую выход шторку отодвинули вбок, пристегнули, чтоб не мешала, а на откидном сиденье, пристегнутый, как все, лицом к корме, сидел тот самый долговязый стюард, Альберт Шук. Глядел он прямо на Элли с Ваном, неусыпно наблюдая за ними, сверля обоих предостерегающим и в то же время ненавидящим взглядом. К ночи легкая щетина на его лице здорово отросла, придав ему вид записного гуляки под конец трехдневного кутежа.

– Ну, почему обязательно ты? – шепнула Вану Элли. – «Мы» – тоже неплохо.

Ван нехотя оторвал взгляд от прохода и повернулся к ней. Глядел он… настолько любимой, желанной Элли не чувствовала себя еще никогда. Потому что Ван смотрел на нее виновато и вроде как с сожалением. Сожаление она понимала, а вот вины за Ваном не чувствовала никакой. Виниться перед Элли ему было не в чем. Не из-за него же она так испорчена, бестолкова, болезненно ненормальна! Не из-за него же она, напившись или взгрустнув, срывается, становится такой же, как до конверсионной терапии, до того как ей объяснили, что ее поведение – аутоагрессия, своего рода отрава для души. Ван – он изо всех сил старался быть в точности тем, кто ей нужен. Часто, подолгу лизал, а по утрам, кроме кофе, готовил Элли лучшую в мире «Кровавую Мэри». Старался превратить все это в игру, уговаривал вместе пройтись по злачным местам, но Элли лишь начинало казаться, будто она извалялась в грязи. Нет, покойного мистера Рена любила всем сердцем, но сама становиться такой не хотела – как не хотела бы, к примеру, ослепнуть или обезножеть и всю жизнь кататься в инвалидном кресле. Смерть Тео едва не довела до смерти их отца, а мать слетела с катушек, и после всех этих горестей Элли никак не могла причинить родителям новую боль.

Что ж, по крайней мере, Ван снова может смотреть на нее. Может смотреть ей в глаза с любовью и невольной грустью, тенью любви. Той ночью, загружаемый в «Скорую» после того, как едва не разбился насмерть, он даже взглянуть на нее не смог…

Дожидаясь Вана в спальне, она поплакала, кое-как успокоилась, поплакала снова, но Ван все не шел и не шел, и, наконец, Элли отправилась искать его в другой половине квартиры, снятой Ваном в Парк-Слоуп… но не нашла. Ни Вана, ни даже записки. Ночь она, дрожащая, разбитая, провела без сна. Надеясь, что он ушел трахаться с кем-то куда красивее ее. Надеясь, что часов около двух он вернется и начнет аккуратно складывать ее шмотки в мешок для мусора, между делом рассказывая, как с ней хреново, скучно в постели. В таком случае она могла бы взмолиться, упросить Вана сменить гнев на милость. Объяснить, что это – просто минутная слабость, что однажды она уже все одолела и одолеет снова… только Ван не вернулся домой ни около двух, ни около трех, ни вообще.

С утра Элли позвонила на работу, сказала, что приболела, но Ван все не возвращался, и наконец где-то в районе обеда она, приведя в порядок лицо, отправилась прогуляться, убить часа два-три и вообще проветриться. Однако к вечеру Ван домой так и не вернулся, и Элли начали одолевать головокружительные фантазии: вот он взбирается на перила Бруклинского моста, прыгает вниз, тонет, а после его раздувшийся труп пожирают рыбешки-гольяны…

По счастью, на следующий день, вернувшись с работы, Элли обнаружила его спящим на диване – вокруг одной из ноздрей коростой запеклась кровь, рубашка тоже перепачкана запекшейся кровью, в нагрудном кармане небольшой пакетик кокаина… Несло от него, будто он уснул в луже пива (а может, так оно на самом деле и вышло). Ну, а когда Ван проснулся, возможности поговорить о том, что он случайно подслушал, им не представилось. Какие тут разговоры, если Элли пришлось ухаживать за ним, отпаивать водой, кормить обезболивающими и легкой пищей! Сидя на полу, оба до часу ночи смотрели телевизор, и наконец Элли спросила, не раздумал ли Ван взять ее в жены, а он ответил:

– Папаша меня, ептыть, удавит, если мы все отменим. Он ведь уже двадцать пять тысяч за свадебный прием выложил. Решив жениться на тебе, я первый – первый! – раз в жизни не внушил отцу желания вышвырнуть меня за окно.

– Прости. Прости меня, ради бога. Я никогда больше… никогда больше не… не знаю даже, что на меня такое…

– Чш-ш-ш. Стоп. Послушай…

Блеснув слезящимися, сплошь в алых прожилках глазами, Ван улыбнулся, а стоило ему коснуться щеки Элли, она вздрогнула, будто ее щелкнуло искрой статического электричества.

– Я вроде как уже знал… какое-то время. Просто не хотел знать. И вот что хочу, очень хочу тебе сказать: все o’кей. Не надо тебе исправляться. И раньше не надо было. Замуж за меня выйти ты, думаю, согласилась зря…

– Нет, я очень хочу стать твоей женой. Я люблю тебя. Люблю так ужасно…

– …но я понимаю, почему тебе кажется, что так надо. Знаю: твои родители хотят этого, а ты отчего-то, хрен знает отчего, твердо решила их не расстраивать. Так вот, я, чувак, расстраивающий родителей каждый день, сколько на свете живу, могу точно сказать: переживут они это. Переживут и забьют, как все. Но если тебе нужно быть для них, какой им хочется, я тебя прикрою. Стану тебе щитом, а ты делай что хочешь, так, чтоб родители ни о чем не узнали. Я ради тебя и на пути танка встал бы, а встать перед твоими родителями, делая вид, будто у нас нормальный брак, – вообще фигня полная. Не знаю, что за жизнь у нас с тобой выйдет, но жизни без тебя предпочитаю ее не глядя.

Элли расцеловала его, чтоб прекратил разговоры, покрыла поцелуями все его лицо, хотя и пах Ван, будто мусорный бак после летнего дождика, а потом изо всех сил постаралась устроить ему трах, достойный рок-звезды, чтоб сам убедился: она его любит. Во второй раз кончала – даже притворяться ничуточки не пришлось.

Какое-то время ей думалось,