Царь Скорбь - Джо Хилл

вправду думалось, что все это позади, однако в марте они отправились послушать «Свейд»[136] – «Спин» заказал Вану статейку на две тысячи слов о влиянии американского кантри на брит-поп, – и Донна упала им на хвост. Захотела поглядеть выступление, думая, что это и есть те сексуальные английские парни, написавшие песню «Суперсоник»[137], а Ван не посчитал нужным ее поправлять.

Нарядилась Донна в короткую, едва прикрывавшую пах джинсовую юбку и топик с воротником-хомутиком, украшенный «Юнион Джеком», выставлявший напоказ аккуратный пупок. Еще Донна чисто случайно остриглась под пажа, почти так же коротко, как Ван, и в ритмичном мигании дискотечных прожекторов оба они казались не братьями – сестрами-двойняшками.

Концерт слушали в самой толчее, у сцены, прямо перед металлическими ограждениями, и Донна на какое-то время оказалась за спиной Элли, перегнулась через ее плечо, вопя от восторга, и обе закачались в такт. Ван тоже сиял от радости, глядя на сцену; огни светомузыки мерцали, плясали в его глазах колдовскими сполохами, словно отражения северного сияния, «авроры бореалис», которую Элли когда-то, давным-давно, спутала с уроборосом. Накричались они до хрипоты, а Элли, державшая Вана за руку, порой разжимала пальцы и гладила его вдоль спины, снова и снова бездумно покачиваясь, подаваясь бедрами назад. Так замечательно она не чувствовала себя уже много недель; правду сказать, прежде такая свобода и легкость ассоциировались у нее только с церковью, с хором и в точности взятыми нотами, с собственным голосом, безукоризненно вторящим дюжине других голосов, с ощущением, что Господь любит ее, любит такую, как есть.

После концерта они с Донной отправились прошвырнуться по клубам, а Ван проскользнул за кулисы, чтоб побеседовать с Бреттом Андерсоном, ведущим вокалистом «Свейд». Элли пообещала Вану вернуться к нему, в Парк-Слоуп, к тому времени, как он приедет домой, но прогуляли они с Донной почти до двух ночи, выпивая, танцуя, то во весь голос подпевая Мадонне, то выкрикивая слова «I’ll Make Love To You», новой песни вокального квартета «Бойз ту Мен», поддерживая друг дружку, пьяно пошатываясь в танце, хохоча над ее слякотной сентиментальной чувственностью.

– Половина парней в этом зале разъедется по домам и дрочить будет, вспоминая нас, – шепнула ей Донна, и Элли хихикнула.

Наконец-то вернувшись в Парк-Слоуп, она обнаружила Вана неподвижно, молча лежащим в постели, притворяющимся, будто спит. В ушах бешено стучала кровь. Казалось, Элли все еще кружат в танце, а музыка бьется внутри, в голове, распирая виски. Она и не помнила, когда в последний раз так возбуждалась! Взобравшись на Вана, она спустила трусы, задрала юбку, но он повернулся на бок, пробормотав:

– Вымотался я совсем. Давай завтра.

Однако Элли не сдавалась. Рубашку его задрала вверх, приникла губами к паху, с силой раздвинула бедром бедра, точно в трансе, твердя его имя… но тут Ван уперся ей в плечи и отодвинул ее назад.

– Прекрати на хер. Прекрати. Тебе. Говорят.

Поднявшись, он натянул джинсы и вышел из спальни. Сердце Элли гулко стучало в груди, комната словно бы кружилась перед глазами в медленном танце – попробуй тут догадайся, что сделала не так! Хлопок входной двери слегка встревожил ее: вдруг Ван снова исчезнет, исчезнет на целую неделю?

Надев его футболку, Элли последовала за ним.

Ван стоял на лестничной клетке, босой, с пачкой сигарет в руках. Жили они на пятом этаже, и за спиной Вана, в обрамлении лестничных пролетов, зиял бетонный колодец, обнесенный стальными перилами высотой по пояс. Не глядя Элли в глаза, Ван встряхнул сигаретную пачку и вместо одной сигареты вытряхнул на пол почти все.

– Возвращайся в постель, – сказал он.

– Да что с тобой? – спросила она. – Что я такого сделала?

– Ничего. Мне просто покурить нужно. Иди ложись.

Голос Вана звучал безучастно, непривычно сухо.

– Пожалуйста, – взмолилась Элли, потянувшись к его свободной руке… вернее, к руке с зажигалкой. – Пожалуйста, объясни, что я могла натворить. Пожалуйста, Донни, я тебя так люблю! Ты только не молчи, ладно?

Тут Ван наконец-то взглянул на нее – взглянул с отчаянной, дикой тоской в глазах.

– Господи Иисусе, опять… вот лажа… вот лажа-то, а? Иди ложись.

– Не понимаю я, что такого сделала! – закричала Элли.

Ван вновь устремил на нее горький, тоскливый взгляд.

– Как меня звать, Элли? – спросил он.

Совершенно не понимая вопроса, Элли снова потянулась к его руке, но на этот раз Ван оттолкнул ее… только сам, потеряв равновесие, качнулся, навалился бедрами на перила, наклонился над бездной, и Элли, тут же представив, как он падает с высоты пяти этажей, как голова его разлетается вдребезги, точно оброненный на асфальт арбуз, вскрикнула, схватила Вана за руки, дернула на себя. Дернула с такой силой, что он не устоял на ногах, споткнулся, кубарем скатился вниз, миновав целый пролет, и здорово приложился головой о бетон площадкой ниже. Без сознания он пробыл почти десять минут и очнулся, только когда санитары начали пристегивать его к каталке, чтоб вынести из подъезда. Выяснив, что с ними поехать нельзя, Элли пообещала Вану приехать в больницу следом, на его машине. Но Ван сказал: не надо, не волнуйся, ложись спать. Тогда Элли предложила позвонить Донне, приехать в больницу с ней, а Ван с неприятным смешком ответил: зря ты мне через перила вниз не дала навернуться. Этого Элли понять не смогла – ни тогда, ни после.

В больнице Ван провел тридцать шесть часов, и к тому времени, как его выписали, Элли перебралась обратно в Нью-Рошелл, в давненько заброшенную съемную квартиру на две спальни, и спряталась там от всей собственной жизни. Кто из них первым сообщил друзьям насчет отмены свадьбы, она не помнила. Возможно, ни она, ни Ван никому ничего подобного не говорили вообще. Казалось, все узнали об этом, не обменявшись ни словом. И Донна, и Гвен, и Колин, и Артур все поняли, поскольку ни о какой свадьбе речи больше не заходило. Поскольку Элли съехала из Парк-Слоуп в Нью-Рошелл.

– Сам ведь знаешь, – сказала она теперь, в тридцати тысячах футов над Атлантическим океаном, – «мы с тобой» – это здорово. «Мы с тобой» – это одна из лучших вещей в моей жизни. «Мы с тобой» – самое грозное оружие на всем, мать его, белом свете, Ван.

И это было сущей правдой, истиной под стать эмпирическим законам статистики, истиной под стать каждому слову из «Великой Благодати»[138]. Ван будет любить ее до конца дней, до конца дней не оставит без заботы, и это факт. Элли всю жизнь будет желать ему только самого лучшего, и