Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

Берри схватил бутылку, в которой что-то тарахтело, как большое насекомое, и ринулся к окну. Да, ему было предначертано найти бутылку, но кто или что так решило? Рванув створку, он швырнул бутылку в ночь.

Миг спустя Берри услышал, как она разбилась вдребезги. Что бы ни было внутри, оно тоже должно было сломаться. Внезапно реальность стала устойчивее, и перемена оказалась такой резкой, что его повело пуще прежнего. Как будто он ступил на твердую землю после путешествия по штормовому морю.

Стояла тишина, ее нарушал только городской шум, который звучал вполне нормально – или, возможно, слышался еще один звук, смутный и быстро удаляющийся. Вероятно, это был всего лишь ветер, но Берри показалось, что звук напоминает хор возгласов облегчения, настолько искренних, что от них пробежал мороз по коже. Принадлежал ли один из голосов его дяде?

Берри обессиленно прислонился к стеклу, чье прикосновение ко лбу казалось ледяным. Причин убегать больше не было, и он сомневался, что в ближайшее время сумеет пошевелиться. Возможно, его найдут здесь утром. Вряд ли это имело значение, если ему удастся немного поспать.

Внезапно он оцепенел и прислушался. Конечно, больше не было причин волноваться, и если узники корабля в бутылке покинули его, это же не значило… Но у Берри затряслись поджилки, и дрожь распространилась по всему телу, мешая слушать. Впрочем, к тому времени он кое-что расслышал намного отчетливее, чем ему хотелось.

Возможно, он уничтожил корабль и освободил его узников, но у любого судна есть капитан – так что же еще могло вырваться на свободу? Вонь была уже не просто затхлой, а гораздо хуже, и сперва на лестнице, а потом в темном офисе послышались неравномерные, но целеустремленные шаги, сопровождавшиеся плеском.

Ранним утром следующего дня несколько человек сообщили, что видели нечто светящееся, предположительно двигавшееся по Темзе в сторону открытого моря. Кое-кто заявлял, что этот странствующий свет сопровождался чем-то вроде пения. Один пожилой мужчина настаивал, что своими очертаниями видение напоминало парусник. Все эти свидетельства мало чем отличались от рассказов про неопознанные летающие объекты, и потому о них быстро забыли, ведь у лондонцев имелась более захватывающая загадка: каким образом вышло так, что причиной смерти редактора, чей труп нашли в офисе издательства на втором этаже, стало утопление.

Глубины

Когда Майлз вышел, мимо в сопровождении собаки с розовыми глазами как раз ковыляла женщина. Она посмотрела на дом, а затем, немелодично мурлыча себе под нос какой-то мотивчик, нацелила столь же презрительный взгляд на самого Майлза. Псина зарычала, словно ей передали команду через поводок. Обе считали, что Майлз и дом – единое целое.

Ему даже захотелось, чтобы это было правдой; по крайней мере, так сложился бы своего рода контакт. Он прогуливался по Уэст-Дерби и подыскивал какую-нибудь идею. Пастельная палитра вечернего неба постепенно бледнела. На обсаженной деревьями лужайке копошились лесные голуби. Какая-то мать кричала ребенку: «Не смей опять выходить из сада!» Какая-то женщина чистила дорожку у своего дома, напевая, как она рада быть Багзом Банни. За вереницей припаркованных машин, в гостиной, где виднелась барная стойка с помпой для разлива пива, супружеская пара слушала «Величайшие хиты Бетховена».

Майлз сидел и пил пиво за столиком позади «Короны», на краю площадки для игры в боулз. Если не считать стука шаров, летний вечер казался таким же пустым, как и его разум. И все же идея обещала стать именно тем, что было нужно ему и его издателю: больше не нужно целыми днями пить чай, пока не закружится голова, и смотреть на лист бумаги, заправленный в пишущую машинку и сияющий белизной, словно бросающий вызов, на который он не в силах ответить. До сих пор он не осознавал, насколько ненадежным бывает вдохновение.

Возможно, ему следовало предвидеть эту проблему. Владельцы сказали, что с домом все в порядке – если не считать отчужденность и молчаливое отвращение соседей. Если бы они знали, что там произошло, то никогда не купили бы этот дом; почему к ним относятся так, будто они, поселившись там, взяли вину на себя?

Тем не менее, такое поведение казалось не более неразумным, чем само преступление. Предыдущий хозяин был банкиром и вел жизнь настолько роскошную, насколько это возможно при таком роде деятельности; его жене принадлежал небольшой бутик. Казалось, они жили в полном согласии друг с другом. Никто из знакомых не мог поверить в то, что он с ней сделал. Все, к кому обращался Майлз, отказывались обсуждать случившееся, как будто, храня молчание, могли изменить прошлое.

Сумерки окутали пустынную лужайку.

– Мы уже закрываемся, – сообщила барменша, удивленная, что на террасе все еще кто-то сидит.

Майлз поднял едва видимую пивную кружку и, поморщившись, сделал большой глоток пива. Чем больше он обдумывал книгу, тем слабее она ему казалась.

Ко всему прочему он умудрился сообщить телевизионному интервьюеру, что работа близка к завершению. По крайней мере, программа не выйдет в эфир несколько месяцев, а к тому времени он, возможно, уже вплотную займется книгой о местах убийств – но это был не тот замысел, который он обещал своему издателю, и Майлз сомневался, что она покажется столь же привлекательной.

Длинные темные дома дремали за аркой между коттеджами, освещенные окна как будто парили в проеме. Табличка на шесте сообщала, что заросший сорняками участок отведен под библиотеку. Серое изваяние сидело между столбами Деревенского креста [24], словно в клетке. На крыше пристройки к пабу залаяли горгульи, оказавшиеся собаками. Некий коттедж провозглашал себя лесопилкой, но пахло, похоже, навозом. Майлз подмечал детали окружающей действительности, но его внутренний голос не переставал ворчать.

Он посмотрел через земли лорда Сефтона на башни Кантрил-Фарм. Их окна казались неровными рядами маленьких ярких отверстий в ночи. На миг, когда его разум был на грани изнеможения, переменчивые световые узоры показались кодом, который он должен взломать, чтобы решить все свои проблемы. Но какая между ними связь? Такое убийство в Кантрил-Фарм, в бетонных бараках, где обитали многие сообщества Ливерпуля, он мог бы понять; здесь, в Уэст-Дерби, оно казалось бессмысленным.

Выйдя на пустынную лужайку, он услышал под карнизом какой-то шум. Наверное, копошилась птица в гнезде, но ему показалось, что сонный дом о чем-то тайком размышлял. Майлз с ухмылкой толкнул калитку – и отдернул руку. Белая калитка оказалась красной и липкой.

Это была краска. Кто-то неуклюже намалевал САДЮГА, и слово сочилось красными струйками. Что ж,