Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

Немного помедлил, вслушиваясь во тьму. Когда включил свет, ничто не шелохнулось. Холл остался просто холлом, увенчанным гармошкой ступенек; металл и винил кухни блистали, словно на картинке с подписью «Идеальный дом»; пухлый вельветовый мебельный гарнитур самодовольно расположился на темно-зеленой шкуре в гостиной. Майлз как будто обитал в выставочном зале, пусть ему и не хватало полки со своими книгами.

Как ни крути, именно здесь, в пространстве от кухни до гостиной, все и случилось – банкир целеустремленно превратил свою жену в нечто, совершенно не похожее на человека. Майлз стоял в пустой комнате и пытался представить себе эту сцену.

Помутился ли ее рассудок, или она оказалась не в состоянии отрешиться от того, что с ней делали? Понимал ли ее муж, что творит, вплоть до момента, когда вонзил себе в горло разделочный нож и бросился очертя голову на стену?

Все впустую: пребывая на месте преступления, Майлз обнаружил, что случившееся буквально невообразимо. На какой-то тревожный момент он заподозрил, что убийца и жертва тоже ничегошеньки не понимали. Поднимаясь наверх, Майлз обдумывал, какой компромисс предложить своему издателю: «Дома убийц»? «Темные уголки мира»? Возможно, его идея для другой книги не так уж и плоха.

Когда он выключил свет, из холла на второй этаж поднялась темнота. Он лежал в постели и наблюдал, как тени от занавесок сворачиваются и разворачиваются на потолке. Он дотронулся до калитки, которая на ощупь была как плоть; она распахнулись, и его рука нырнула внутрь. Хотя образ был неприятным, он казался далеким, и Майлз глубже погрузился в сон.

В комнате как будто стало намного темнее, когда он проснулся в состоянии крайней паники.

Он не смел пошевелиться, пока не понял, в чем дело. Тени застыли над ним, занавески висели, как свинцовые листы. Во рту стоял металлический привкус, и он подумал о крови. Майлз был уверен, что не один в темноте. И что самое плохое, существовало нечто, чего он ни в коем случае не должен был делать, но он понятия не имел, что именно.

Майлз принялся отчаянно копаться в своих мыслях и внезапно осознал, что как раз этого делать не следовало. Мысль, которая пришла ему на ум, была настолько ужасной, что голова затряслась. Он пытался избавиться от нее, отрицая, что она принадлежала ему. Он схватил шнур от лампы, чтобы прогнать мысль обратно в темноту.

Проблемы с электричеством? Комната казалась погруженной в полумрак, в какую-то грязную жидкость, чей осадок залеплял глаза. Во всяком случае, от света ему стало только хуже, потому что еще одна мысль нахлынула, как желчь, и следом – еще одна. Они были еще хуже, чем зверства, которые совершили в доме. Ему надо было отсюда уйти.

Он захлопнул чемодан – слава богу, не переложил вещи в шкаф! – и вытащил на лестничную площадку. Он был уже на полпути вниз, и от стука чемодана по ступенькам у него шевелились волосы на затылке, как вдруг вспомнилось, что блокнот остался в гостиной.

Майлз застыл посреди коридора. Наверное, он еще не совсем проснулся: ковер под ногами казался влажным. Собственный череп ощущался мягким и пористым; никакой защиты для разума. Надо забрать свои записи. Толкнув плечом дверь, он вслепую вошел в комнату.

Люстра, пауком свисающая с гипсового цветка в центре потолка, высветила блокнот, лежащий на массивном кресле. Интересно, кресла впитали то, что здесь случилось? Если он прикоснется к ним, что может всплыть? Но в голове метались идеи похуже, она бурлила от идей. Майлз схватил блокнот и выбежал в коридор, хватая ртом воздух.

Его машина проехала мимо спящих домов, рассекая тишину, как пила. Аккуратные, чистенькие фасады как будто отторгли его. В конце концов ему удалось сосредоточиться на вождении и отрешиться от всего остального. Дорога через Ливерпуль была неестественно яркой, как будто он ехал по футбольному полю. Когда над автомобилем навис туннель Мерси, ему показалось, что на макушку давит какое-то нематериальное, но удушающее бремя. Выехав из туннеля, он погрузился во тьму.

Хотя кошмары ему не снились, они подстерегали всякий раз, когда он внезапно просыпался. Как будто Майлз снова и снова пытался выбраться из темной ямы, постоянно забывая, что находится наверху. Солнечный свет струился сквозь занавески, как будто они были из папиросной бумаги, но не мог проникнуть ему в голову. В конце концов, не в силах вынести еще одно подобное пробуждение, он побрел в ванную.

Умылся и побрился, но все равно чувствовал себя грязным. Наверное, потому что не выспался. Он сидел за столом и смотрел в пустоту. Облицованные галечной штукатуркой дома Нестона сверкали, как безоблачное небо; их силуэты были отточенными, как лезвие ножа. В соседнем доме шумела канализация, словно кто-то высасывал остатки напитка через соломинку. Все это казалось не таким отчетливым, как его мысли, но разве могло быть иначе?

Час спустя он так и не написал ни слова. Ночные кошмары вытеснили из головы все остальное. Даже для того, чтобы думать, требовалось усилие, от которого Майлз чувствовал себя так, словно по коже ползали паразиты.

Его спасло случайное озарение. Нельзя ли решить обе проблемы разом, если записать свои кошмары? Поскольку они снились в доме в Уэст-Дерби – и похоже, дом их каким-то образом спровоцировал, – не мог бы он рассказать о них в своей книге?

Он торопливо записывал все подряд, пока от изнеможения веки не начали слипаться. Когда перечитал написанное, нахлынул ужасный стыд. Как он мог такое вообразить? Подлинный образчик непристойности. Ничто не могло заставить его записать идею, оставленную напоследок. Так и подмывало порвать блокнот, и все же он запихнул его подальше в ящик стола, с глаз долой, да поспешил о нем забыть.

Он сидел на краю прогулочной набережной и смотрел на болота Ди. Из-за жары холмы Уэльса казались клубами дыма. Мимо неторопливо шли семьи, как будто в этих местах еще можно было купаться; дети осторожно играли под присмотром родителей. Дети как будто опасались Майлза; возможно, заметили, как он напряжен, как его пальцы впиваются в бедра. Он должен как можно скорее написать книгу и доказать, что это ему все еще по силам.

Он шел домой по улицам из домов, облицованных галечной штукатуркой, напоминавших то ли сиамских близнецов, то ли клетки огромного организма. Если он бросит писать, от голода не умрет – по крайней мере, не сразу, – но ему делалось не по себе всякий раз, когда приходилось тратить