Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

содрогнулась и попыталась рвануться вперед, но бесполезно. Чем ближе он подъезжал к полицейскому участку, тем слабее становился инстинкт. Неужели это вызвано его нервозностью? Какой бы ни была причина, он не мог направить никого, кроме самого себя.

Как только Майлз свернул прочь от участка, им овладело нетерпение. Теперь оно стало мучительным. Интуиция требовала покинуть центр Честера и отправиться на улицы с домиками и магазинчиками, которые выглядели пыльными, как мебель, отправленная с глаз долой на чердак. Тротуары пустовали, если не считать мужчины в пальто до щиколоток, который проковылял мимо, прихрамывая, похожий на мешок с торчащей из него головой.

Майлз нажал на тормоз, когда машина проезжала мимо входа в переулок. Схватив ключи, захлопнул дверь и побежал в переулок, между двумя магазинами, чьи вывески выглядели древними и выцветшими, как фотографии викторианской эпохи. Стены переулка казались острыми осколками тьмы, из-за которых выглядывали узкие окна, но ему не нужно было видеть дорогу, чтобы знать, куда идти.

Майлз понял, что совершенно выдохся, и потому бежать ему удавалось лишь очень медленно – неприятный сюрприз. Его легкие как будто заполнились хлопьями ржавчины, а горло саднило. Он даже не бежал, а ковылял. В смятении чувств не сразу понял, что опоздал.

Он затормозил, насколько мог. Поскользнулся на неровных каменных плитах, вцепился в стену растопыренными пальцами. Едва прислушавшись, сразу об этом пожалел. Во тьме впереди раздавался непрерывный тихий крик, который как будто издавали несколько глоток. Но Майлз знал, что жертва только одна.

Вскоре он различил дальше в переулке нечто темное. На самом деле, очертания принадлежали двум людям: один лежал на каменных плитах, другой как раз встал, и что-то тускло поблескивало в его руке. Миг спустя второй незнакомец бросился бежать со всех ног, унося блестящий предмет, и эхо его шагов заметалось в узком проходе, как попавшая в западню птица.

Пронзительный вопль стих. Нечто темное застыло. Майлз вынудил себя шагнуть вперед и увидеть, что ему не удалось предотвратить. Едва это случилось, он попятился, подавив крик.

Он ничего не добился, лишь отложил перенос прочих ужасов на бумагу. Они стремительно размножались в его черепе, который по ощущениям должен был треснуть с минуты на минуту. Майлз ехал домой вслепую. Живые изгороди и ночь слились в темную массу, которая надвигалась на дорогу, смазывая ее края. Он мог разбиться, но ему не был дарован столь легкий выход из затруднительного положения, ибо кошмары гнали его обратно, за письменный стол.

Компанию ему составляли поскрипывающая по бумаге ручка и тихие нечленораздельные стоны, которые, как иногда осознавал Майлз, издавал он сам. На следующий день от щелчка почтового ящика он выронил ручку. Возможно, он бы иначе не смог заставить себя встать из-за стола.

В посылке был первый номер «Жути». «Надеюсь, вам понравится, – восторженно писал редактор. – Его уже запретили кое-где, и это подстегнуло продажи. Вы увидите, что мы подаем ваши истории как грядущие сенсации и с нетерпением ждем возможности их опубликовать». На обложке была уже знакомая Майлзу девушка, жертва истязаний, но содержание оказалось гораздо хуже. Он прочитал всего один абзац и разорвал глянцевые страницы в клочья.

Как мог кто-то получать удовольствие от такого чтения? Дома Нестона, облицованные галечной штукатуркой, невинно поблескивали за окном. Кто знает, что читают соседи за закрытыми дверями? Возможно, однажды кто-то из них будет упиваться его порнографическими ужасами, убеждая себя, что это всего лишь хоррор, а никакая не порнография; точно так же, как он сам себя убеждал, что теперь это все просто вымысел, не связанный с реальностью, и уж подавно не имеющий к нему никакого отношения – на то и псевдоним…

Дома Нестона глядели на него самодовольно и равнодушно; они были настолько уверены в своей невиновности, насколько он пытался казаться таковым. И внезапно Майлз понял, откуда берутся ночные кошмары.

Он не понимал, как это ему поможет. До мучительного творческого кризиса случалось, что история выплывала из подсознания и требовала, чтобы ее написали. Такие сюжеты были плодом его собственного воображения, и все же он не мог избавиться от них иначе, как перенеся на бумагу, – однако теперь его мучили кошмары, рожденные всем миром.

Неудивительно, что они были такими ужасными и становились все хуже. Если нечто, вытесненное в подсознание, неизбежно должно прорваться наружу в какой-то менее управляемой форме, насколько все усугублялось в случае коллективного бессознательного? Именно потому, что люди не могли смириться с преступлениями, отвергали их как совершенно бесчеловечные или попросту невообразимые, ужасы появлялись вновь в худшей форме и овладевали всеми, кем заблагорассудится. Он вспомнил свои размышления о том, что образ жизни в многоквартирных домах был как-то связан с убийством в Уэст-Дерби. Ну да, конечно. Все взаимосвязано.

И теперь вытесненное в глубины коллективного бессознательного сосредоточилось на нем. Не было никаких причин, по которым кошмары могли бы однажды оставить его в покое; напротив, они делались все более многочисленными и настойчивыми. Освобождался ли он от них, излагая в письменной форме, или это было еще одной формой отрицания?

Один все еще оставался в мозгу. Как будто в черепе образовался нарыв. Внезапно он понял, что ни при каких обстоятельствах не сумеет это записать. Неужели его воображение наконец-то иссякло? Он был бы рад, если бы больше ни единого слова не перешло от него на бумагу. Ему пришло в голову, что книга, которую он обсуждал с Хьюго, была просто еще одной формой отчуждения: зная, что речь идет о реальных людях, читатель убеждался, что они не такие, как он сам.

Майлз рухнул на стол. Он был тяжелым мешком из плоти, которая, казалось, покрылась коркой грязи. Ничто не шевелилось, кроме гноящегося кошмара в его сознании. Он знал, что если каким-то образом не избавится от этой дряни, она никуда не уйдет. Он дважды потерпел неудачу, пытаясь изменить реальность, но значит ли это, что у него вновь ничего не получится? Если он добьется успеха, сумеет ли изменить мир к лучшему?

Майлз был у входной двери, когда зазвонил телефон. Неужели Сьюзи? Если бы она знала, что творится у него в голове, она бы не захотела иметь с ним ничего общего. Он оставил телефон звонить в темном доме и бросился к своей машине.

Боль в черепе гнала его через темнеющие поля и деревни в Биркенхед, где ему как будто полегчало. Не то чтобы боль прошла совсем – сознание напоминало нарывающий зуб, – но больше она не могла его направлять. Что-то мешало ему достичь цели?

Голые улицы со складами,