Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

На третьем этаже, едва двери начали открываться, лифт продолжил движение вниз без остановки. То ли тяжесть на крыше, то ли возня чего-то невидимого на кабине вынудили его спускаться дальше. Когда створки приоткрылись, показав кирпичную стену шахты, и опять захлопнулись, люк с лязгом распахнулся, и отросток, смутно напоминающий руку, потянулся к Элейн.

Он был здоровенным. Он бы поглотил ее лицо, если бы сумел схватить. Цвета старого теста, вздувшийся, словно от гниения; участки плоти выглядели разодранными, но сочились не кровью, а чем-то серым. Она зажала левой ладонью рот, который неудержимо подергивался, и ткнула зажигалкой в шарящие распухшие пальцы.

Те зашипели в пламени и отпрянули, извиваясь. На них выступили белесые капли. В каком-то смысле хуже всего было то, что тварь не закричала. Лапа исчезла в люке, оцарапавшись о край, и в кабину заглянула морда: огромная и расплывчатая, с глазами, похожими на комки теста. Элейн почувствовала прилив истерического веселья, когда конечность скрылась из вида, но подавила его, поскольку причин торжествовать не было. Стычка отвлекла ее от движения лифта, который достиг дна шахты.

Стоило ли воевать с дверями, пытаясь помешать им открыться? Было уже слишком поздно. Они медленно раздвинулись – открылись полностью – и Элейн увидела нижний подвальный этаж.

По крайней мере, узрела тьму, которую не мог рассеять огонек зажигалки. Элейн показалось, что впереди громадный дверной проем, тьма за которым, по всем прикидкам, могла простираться на сотни ярдов; разверзшаяся дыра напоминала вход то ли в канализацию, то ли в шахту. Вонь испорченного провианта была невыносимой, фрагменты тьмы копошились и выглядели раздувшимися. Когда Элейн услышала цокот и к ней метнулся смутный силуэт, это оказалась большая крыса.

Грызун сам по себе казался отвратительным, но он не должен был отвлечь ее от твари, сидевшей на крыше лифта. Оказалось, что у крысы на это нет ни единого шанса. Когда зверюшка, приблизившись к Элейн на несколько ярдов, сиганула прочь от света зажигалки, раздался вязкий шелест, а потом крысу захлестнула белесая волна, похожая на пену на поверхности сточных вод. Элейн попятилась, уперлась в стену лифта. Она по-прежнему видела слишком многое, но разве могла погасить зажигалку, собственными руками запереть ловушку тьмы?

Ибо волна состояла из тучных тел, которые карабкались друг на друга, пытаясь схватить загнанную крысу. Та рвала пухлые руки, выдирала куски плоти, похожей на тесто, но твари ничего не замечали. На одутловатых рожах открывались огромные беззубые пасти, впалые, как рты маразматиков, громко и жадно всасывали воздух. Три раздутые башки низринулись на крысу, и ее громкий визг перекрыл чавканье.

Затем другие твари, карабкавшиеся по телам своих товарищей из темноты, повернулись к ней. Большие влажные ноздри то расширялись, то исчезали на безносых мордах. Видели ли они ее свет своими крошечными глазами или обоняли ее ужас? Возможно, здесь, внизу, они ели только мягкое гнилье, но быстро учились. Ими двигал лишь безжалостный, всепоглощающий голод.

Они, толкаясь, поползли к лифту. Однажды в лихорадочном бреду Элейн показалось, что все звуки доходят до нее сквозь войлок, но этот надвигающийся шелест был гораздо хуже. Она попыталась одновременно отступить и нажать кнопку на панели, но без толку; двери отказывались закрываться. Монстры, чья плоть напоминала то ли тесто, то ли сырой говяжий рубец, вот-вот должны были навалиться и задушить ее, погасить огонек зажигалки, а потом сожрать свою жертву во тьме. Тот, что сидел на крыше лифта, протискивался между его стеной и шахтой, чтобы присоединиться к ним.

Возможно, его движение разгрузило лифт или переключило какое-то соединение, потому что двери без предупреждения начали закрываться. Опухшие руки заколотили по ним, мягкие пальцы, похожие на личинок, пытались протиснуться между ними, но лифт уже поднимался вверх. Господи, а если он пойдет на шестой этаж? Элейн отыскала кнопку первого, хотя та в свете огонька зажигалки прыгала туда-сюда, и кабина замедлила ход. Сквозь щель между дверями, за стеклянными панелями центрального входа, словно солнце светил уличный фонарь.

Двери лифта приоткрылись, и в щели показалась одутловатая рожа с выпученными белесыми слепыми глазами и алчущим ртом, огромным, как кулак. Элейн потребовалось мгновение, похожее на затяжной кошмарный сон, чтобы понять, что его зажало между лифтом и стеной шахты, потому что, когда створки с трудом продолжили раздвигаться, лицо начало рваться на части. Элейн с воплем толкнула двери в стороны до упора, разорвав тело пополам. Выбежав из кабины, она услышала, как что-то с шумом рухнуло на дно шахты, где тотчас же раздался торопливый шелест… Но Элейн уже мчалась вслепую под проливным дождем к уходящему вверх лабиринту неосвещенных улиц, к своему отцу у камина с его тихим, уязвленным требованием поведать обо всем, что с ней сегодня случилось.

Открытка

Дороти Харрис шагнула с тротуара в свою прихожую. Когда она, кряхтя, наклонилась, чтобы поднять конверты, входная дверь распахнулась настежь, словно рот человека, который не в силах подавить зевок. Дороти с трудом ее закрыла – надо попросить Саймона разобраться, но, конечно, не в преддверии Рождества, – а потом начала просматривать открытки.

Вот Рождественский дед, а вот еще один, но успевший посидеть на диете. Вот малиновка, похожая на розовое яблоко с клювом, а вот конверт, надписанный неровным почерком. Может, от детей Саймона и Марджери?

Внутри оказалась открытка с церковью на холме. Он был заснеженным и пустым, не считая чернильного пятна. Отправитель не подписался, но подправил напечатанный текст, и вместо «Счастливого Рождества и благополучного Нового года» получилось «Несчастливого Рождества и неблагополучного Нового года». Дороти дрожащими руками снова перевернула картонку лицевой стороной. Чернильное пятно оказалось смазанным нарисованным крестом – точнее, могилой.

Имя на конверте расплылось, но адрес точно был ее. Внезапно дом – кухня, гостиная, две спальни, на стенах которых были аккуратно развешены ее воспоминания, – показался слишком большим и сумеречным. Не отходя от входной двери, Дороти позвонила Марджери.

– Это ты, бабуля? – ответила та, прикрикнув на расшумевшихся детей. – Приходи, как только захочешь, мамочка.

Ларк-лейн была пустынна. В дверях магазина стояла непроданная рождественская елка, из полицейского участка выглядывала горгулья. Как только Марджери переехала, близость стражей порядка стала успокаивать – не то чтобы Дороти нервничала, как некоторые старики в последнее время, – но теперь полицейский участок стал всего-навсего общественным центром.

Атмосфера в автобусе уже напоминала паб. На пароме она нашла место на палубе, хотя скамейка на вид и на ощупь больше походила на черный лед.