Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

В Мерси плавали огни, словно рыбы, чайки снежинками падали с мутного неба. Какой-то белый предмет зацепился за поручень, но, конечно, это была всего лишь еще одна чайка. Тем не менее, Дороти обрадовалась, когда Саймон встретил ее в Вудсайде на машине.

Как только детей уложили спать, чтобы Рождественский дед смог приступить к работе, Дороти достала открытку. На ощупь та казалась влажной, почти склизкой, хотя раньше такой не была. Саймон подметил деталь, которую она упустила: штемпель на марке.

– В том году мы там даже не жили, – сказала Марджери. – Кто бы мог подумать, что открытку доставят шестьдесят лет спустя.

– Проделки Рождественского духа.

– Лучше бы он так не утруждался, – сказала Марджери.

Но ее мать успокоилась; настоящий адресат, похоже, умер много лет назад. Она перевела разговор на старые времена, на отца Марджери. Позже смотрела из окна своей спальни на дома Бебингтона, спящие парами. По коридору крался мужчина, но это был всего лишь Саймон, нагруженный подарками.

Утром дом наполнился радостными криками, сверкающими новыми игрушками, шарами из оберточной бумаги величиной с кочан капусты. После ужина взрослые, наевшись индейки и пудинга, развалились в креслах. Когда Саймон вез ее домой вечером, Дороти заметила, что непроданная рождественская елка стоит на прежнем месте – тощий блестящий силуэт в дверном проеме магазина. Как только Саймон уехал, Дороти поймала себя на том, что думает о неприятной открытке. Она разорвала ее на мелкие кусочки и решительно отправилась спать.

26 декабря, День подарков, был для нее самым напряженным временем: она готовила рождественский ужин дубль два, следила за тем, чтобы в доме все было безупречно, и прятала маленькие сюрпризы, чтобы дети могли их искать. Ей хотелось бы видеться с ними почаще, но у них и их родителей была своя жизнь.

Жучок полз по елочному шарику. Дороти потянулась раздавить насекомое, но не обнаружила его ни на игрушке, ни на полу. Может, увидела отражение какого-то худого человека за окном? Сейчас там не было ни души.

Ей больше всего нравился дом, когда он наполнялся смехом, и скоро это должно было повториться. «Мы наймем няню, – пообещала Марджери, – и в канун Нового года станем твоими первыми гостями». Это уже вошло в привычку, когда дочь еще жила в родном доме: она ждала снаружи до полуночи и окончания Старого года, чтобы в Новом стать первой, кто переступит мамин порог. От таких мыслей Дороти вспомнила, что нужно угостить детей сладостями в честь праздника. Все как будто шло хорошо, пока они не направились к выходу.

– Бабушка, кто-то оставил тебе подарок! – объявила маленькая Дениз.

Затем она вскрикнула и уронила пакет. Возможно, ветер вырвал его из рук. «Подарок», выглядевший мокрым и заплесневелым, ударился о бордюр и лопнул. Неужели его содержимое действительно бросилось врассыпную и скрылось во тьме? Несомненно, это все ветер, унесший картонку и обертку куда-то вдаль.

Кто-то просто использовал ее крыльцо в качестве мусорного бака, только и всего. Дороти лежала в постели, прислушиваясь к ветру, который шумел за стеной без окон, обращенной в сторону переулка. Ей все время казалось, что она на пароме и пятится от перил, забывая, что позади точно такие же перила. Собственная нервозность раздражала – не хотелось становиться старой каргой, – и потому на следующий день она отправилась погулять на набережную Оттерспул.

Чайки и самолеты проплывали над Мерси, где не было ничего, кроме буйков. На дальнем берегу, у подножия огромного фриза из облаков, виднелись крошечные городки и столбики фабричных труб. Солнечный свет проникал в Биркенхед и Уолласи, окрашивая в яркие цвета микроскопические улочки; поблескивали крапинки окон. Дороти все это не нравилось, плеск воды у набережной пробуждал паранойю: казалось, ее кто-то преследовал. Хуже того, она не смогла заставить себя подойти к перилам и убедиться, что там никого нет.

Ну в самом деле, что за безобразие. Одна дурацкая открытка – и собственный дом стал поводом для беспокойства. Ей казалось, что сквозь рождественские песенки по радио прорывается какой-то голос, подпевающий невнятно и фальшиво. На следующий день она понесла стирку на Ларк-лейн не потому что так было нужно, а чтобы хоть как-то отвлечься.

Прачечная самообслуживания «Вестингауз» была пуста. «000», – сообщали стиральные машины с незагруженными барабанами. Там были только Дороти, ее кружащаяся, как танцующий дервиш, одежда и черный пластиковый пакет почти в человеческий рост. Понятия не имея, что за содержимое заставляет его так бугриться, Дороти не удивилась, что пакет бросили: он подтекал и пованивал стоячей водой. Пластик чуть дрогнул – наверное, из-за сквозняка. Тем не менее, если бы у Дороти была возможность выключить машину раньше времени, она бы сбежала.

Она внушала себе, что не имеет права сделаться неврастеничкой. Ей же еще друзей надо навестить. На следующий день отправилась к подруге, чья квартира выходила окнами на парк Уэйвертри. Они хорошо провели время – чем сильнее лило снаружи, тем вкуснее казались пироги с мясом, и беседа текла весело, словно журчащий виски, – но Дороти то и дело поглядывала на худощавый силуэт в парке: кто-то стоял под деревьями, невзирая на грозу. Наверное, потоки дождевой воды на оконном стекле искажали увиденное, потому что кожа незнакомца казалась того же цвета, что тело улитки.

В конце концов 68-й автобус, петляющий, как монолог пьяницы, доставил ее домой в Эгберт. Ей померещилось, что мужчина в парке выглядел так, будто его одежда и тело слились в единую сероватую массу. Завтра Дороти собиралась повести внуков на прогулку, рассчитывая, что это прочистит ей мозги.

Она отвела их в аквариум. Там плавали пираньи с каменными мордами, их бока поблескивали, как усыпанные блестками рождественские открытки. Жабы напоминали пузырящиеся комки смолы. Сновали туда-сюда светящиеся рыбки и какие-то существа, похожие на полосатые леденцы с плавниками. Не треснул ли один из резервуаров? Попахивало стоячей водой.

В музее все пряталось под стеклом: сморщенные головы, похожие на сшитые вручную кожаные сумочки, мастерская часовщика; за окнами проезжали автобусы, словно это были не окна, а экраны, на которых показывали немое кино. Вот трущобная улица, увешанная фотографиями, запечатлевшими отчаяние, вымощенная настоящим плитняком, освещенная уличными фонарями на кронштейнах. Дороти замерла между решеткой и питьевым фонтанчиком; со всех сторон ее окружали какие-то сумеречные закоулки и тупики, она как будто очутилась в ловушке, из которой не было выхода. Почему ее преследовал запах стоячей воды? Серые, несчастные лица, будто сплюснутые между предметным и покровным стеклом образцы, глядели со стен.

– Давайте быстрее, – сказала Дороти, делая вид, что обстановка заставляет нервничать только ее внуков.

Она обрадовалась, что