Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

на Черч-стрит было полно народу, хотя дети то и дело выпускали руки бабушки. Но запах стоячей воды по-прежнему ощущался, и однажды, попытавшись схватить маленькую Дениз за руку, она сжала чью-то чужую ладонь, на ощупь мягкую и влажную. От волнения показалось, что пальцы проткнули плоть.

Ночью Дороти снилось, что она снова в аквариуме, причем взаперти. Если не считать свечения резервуаров, в узком помещении царила гнетущая тьма. В ближайшем стеклянном узилище из водорослей выплыла большая мертвая рыба. Потом Дороти сама оказалась в резервуаре, скребла ногтями по стеклу, а рыба превратилась в руку цвета улитки, которая прильнула к ее собственной руке, как губка. Дороти проснулась от собственного крика, который эхом отозвался в пустом доме.

По крайней мере, наступил канун Нового года. После сегодняшнего вечера она могла перестать беспокоиться. Почему она так решила? От подобных мыслей Дороти лишь еще сильнее разнервничалась. Даже когда Марджери позвонила и подтвердила, что они в первую очередь зайдут в гости к бабуле, это напомнило Дороти о том, сколько часов она будет предоставлена самой себе. По мере того, как ночь проникала в дом, росло ощущение опустошенности.

От стука в дверь Дороти вздрогнула, но это оказались всего лишь соседи, супруги Харви, приглашавшие ее на херес и сэндвичи. Пока Дороти пряталась от внезапно разразившейся грозы, мистер Харви воевал с входной дверью, просунув одну руку в щель почтового ящика; в конце концов щелкнул замок.

Выпив несколько порций хереса, Дороти вспомнила один старый разговор.

– У леди, которая жила в моем доме раньше, не было проблем с сыном?

– У него были проблемы с головой. Он стал таким агрессивным, что кидался на всех подряд, даже на незнакомцев. Она так его боялась, что однажды в канун Нового года не пустила домой. Говорят, он бросился в реку, но тело так и не нашли.

Дороти пожалела, что спросила об этом. Она подумала о теле, гниющем в глубине. Ей нужно вернуться к себе – вдруг Саймон и Марджери приедут. Если что, всегда можно позвать соседей.

От выпитого хереса ее клонило в сон. Только тиканье часов, отсекавших секунды от монолита времени, не давало уснуть. Двадцать минут двенадцатого. Плеск воды в водосточных желобах походил на чьи-то шаги по лужам за окном. Дороти никогда прежде не замечала, что в доме пахнет рекой. Она жалела, что не задержалась у Харви, ведь и там услышала бы шум от машины Саймона.

Без двадцати двенадцать. Они, конечно же, не стали бы ждать до полуночи. Она включила радио, чтобы не было так одиноко. Ведущий смешил людей; какой-то мужчина хохотал так, словно у него был полный рот воды. Может, пьяный прохожий? Звук шел не из эфира. Хватит мрачных мыслей; ох, она не достала бокалы для хереса; ну вот и повод чем-то заняться, отвлечься от невыносимо размеренного тиканья часов, от приглушенного радио, от пустоты, рождавшей собственные звуки…

Хотя стук показался невероятно громким, Дороти не вздрогнула. Наконец-то они приехали, хотя она не услышала машину. Наступил Новый год. Она побежала и уже была у входной двери, когда пронзительно зазвонил телефон. Неимоверно растерянная Дороти сперва распахнула дверь, а потом сняла трубку.

Снаружи никого не было – только отдаленные радостные крики, колокольчики и дуделки, – а в трубке послышался голос Марджери.

– Мы задерживаемся, мамуля. В туннеле авария. Приедем, как только сможем.

Но что это был за звук? Наверное, какой-то пьянчуга плелся мимо ее дома и с грохотом постучался в окно. Пусть убирается, иначе она позовет мистера Харви, чтобы разобрался. Продолжая стоять в дверях, Дороти увидела некий предмет, лежавший на ступеньке.

Боже милостивый, крыса? Нет, просто ботинок, такой старый, что, казалось, плесень заполнила его до краев. Нет, не плесень, а просто старый прогнивший носок. В носке что-то было – что-то, пахнущее стоячей водой и хуже, чем водой. Она наклонилась, чтобы присмотреться, а потом ринулась закрывать дверь, тщетно воюя с защелкой, и у нее перехватило дыхание, так что не было сил вскрикнуть. Первый гость в новом году стоял у порога – и вслед за стопой [25], целеустремленно ковыляя вдоль стены, скользя по ней полусгнившими руками, приближалось остальное тело.

Примерка

Наверное, я сотни раз проходил мимо этой тропы, прежде чем заметил ее. Направляясь в Кесвик, всегда смотрел на далекие возвышенности, казавшиеся замшелыми из-за полей, лесов и зарослей дрока. В пасмурные дни по холмам пробегали тени; силуэты, взбиравшиеся на горные хребты, выглядели так, словно могли упереться одной рукой в облака. В ясную погоду я восхищался изобилием оттенков зеленого и желтого, которые казались отдельным спектром, и не замечал ничего другого.

Но сегодня небо хмурилось. Пейзаж казался присыпанным пылью, словно из-под колес грузовиков, которые портили дорожное покрытие. Я мог бы остаться дома, но тетя Наоми устроила примерочный день; при виде людей, которые, словно неопытные манекенщицы, крутились перед зеркалом в полный рост, мне становилось не по себе. Я изучил Кесвик вдоль и поперек – мини-гольф, прогулки на лодках по озеру или пешком вокруг него, узкие улочки, забитые машинами и людьми с тяжелыми рюкзаками за спиной, – а тащиться в горы мне не хотелось, даже ради возможности поглядеть на воду с высоты.

Если бы я не смотрел себе под ноги, то пропустил бы тропу. Начинаясь за просветом в живой изгороди примерно в миле от Кесвика, она уводила в сторону от дороги, через поле, заросшее травой и дикими цветами. Уединенные места влекли меня, и я протиснулся в дыру, где с трудом поместилась бы овца.

Едва ступив на тропу, я почувствовал ветерок. Он меня воодушевил: от шума проезжающих грузовиков я наполовину оглох, из-за поблекшего света и стоявшей над дорогой пыли чувствовал себя грязным. Хотя трава была по пояс, я решительно зашагал вперед.

Трава размывала изгибы тропы, но мне удалось проследить ее траекторию до дальнего края поля, а потом я обнаружил, что там она полностью исчезла. Я огляделся, ослепленный полыхающей зеленью. Незримые кузнечики стрекотали с регулярностью звонящих телефонов. В конце концов я добрался до угла поля, где оно соприкасалось с двумя другими. Здесь тропинка, ставшая почти незаметной, ныряла сквозь живую изгородь. Может, ее намеренно сделали такой трудной?

За изгородью она проходила рядом с прудом, чья поверхность зеленела, словно поле; я поскользнулся на краю. Стрекоза с крыльями, похожими на облатки из витражного стекла, зависла над водой. Ветерок понукал меня идти дальше, пока я не добрался до места, которое счел краем поля, но