Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

Остаток дня я чувствовал себя не в своей тарелке и почти обрадовался, что завтра возвращаюсь домой. С возвышенностей неторопливо спускались тучи; под пасмурным небом дом объяли колышущиеся завесы дождя. Серость просочилась в комнаты. Когда к этому прибавился стойкий запах земли, я почувствовал себя погребенным заживо.

Я бродил по дому, как зверь в клетке. Однажды, меня занесло в гостиную, и мне показалось, что в полумраке ждали двое, протянув руки, чтобы схватить. Это были манекены, и рукава надетых на них платьев безвольно свисали; я понятия не имел, с чего вдруг мне такое померещилось.

За ужином болтала в основном тетя. Я все время представлял себе Фанни Кейв в домике, поджавшую длинные конечности, как паук в засаде. Наверное, ее жилище было просторнее, чем казалось со стороны, но все равно выходило, что обитала она под землей – а если учесть погоду, в грязи.

После ужина мы решили поиграть в карты. Когда я начал сонно клевать носом, тетя продолжила игру, хотя и знала, что утром мне предстоит долгая поездка в автобусе; возможно, она нуждалась в компании. К тому времени, когда я лег спать, дождь прекратился; на небе сияла луна, похожая на головку сыра и окруженная гало. Раздеваясь, я услышал, как тетя развешивает стирку на веревке под моим окном.

Собрав чемодан, я раздвинул занавески, чтобы напоследок полюбоваться видом. Холмы походили на залитое лунным светом черно-белое лоскутное одеяло. Почему тетя так долго возится со стиркой? Я пригляделся как следует. Ее нигде не было. Одежда двигалась сама по себе, танцуя и покачиваясь в лунном свете, медленно приближаясь к дому по бельевой веревке.

Когда я поднял оконную раму, ночь показалась мне совершенно тихой, ни малейшего намека на ветерок. На лужайке ничего не двигалось, кроме теней от одежды, которые чуть-чуть надвигались и отступали, как будто совершая некий ритуал. Парящие платья колыхали отверстиями на концах рукавов и покачивали вырезами горловины.

Неужели они и впрямь продвигались к дому? Не успел я толком разобраться в происходящем, как веревка оборвалась, и стирка упала в грязь на лужайке. Услыхав раздосадованный возглас тети, я тихонько закрыл окно и забрался в постель; почему-то мне не хотелось признаваться в том, что я все видел, что бы это ни было. Сон пришел так быстро, что на следующий день я внушил себе, будто мне все померещилось.

Я ничего не рассказал родителям; научился скрывать детали, которые могли бы их встревожить. Их отношения с тетей не ладились – она чересчур пренебрегала правилами приличия, и в тот раз, когда взяла моих мать и отца погулять в холмах, высмеяла за то, что они нарядились как на ужин в ресторане. Кажется, мне разрешали жить у нее, только чтобы я на некоторое время избавился от загрязненного воздуха Бирмингема.

Ко времени следующей поездки я уже не думал ни о чем другом. Мой голос переломался, тело стало непривычным, я чувствовал себя неуклюжим, нескладным – еще не мужчина, уже не мальчик. Родители все усложняли. Они затосковали, как только у меня начал меняться голос; мать показывала гостям мои детские фотографии. Они с отцом постоянно советовали мне сосредоточиться на учебе и рассматривали учебники, как будто под обложками могла скрываться порнография. Их вроде бы радовал тот факт, что я посещал школу для мальчиков, но однажды отец начал нервно интересоваться, не сложилось ли у меня с кем-нибудь из них «особой дружбы». После девяти месяцев в таком духе я был весьма рад куда-нибудь удрать на Пасху.

Как только автобус тронулся, мне полегчало. Через полчаса позади остались похожие на рифы холмы Мидлендса, застроенные террасными домами из красного кирпича. Ланкашир показался таким плоским, что видневшиеся вдали возвышенности смахивали на мираж. Через пару часов я увидел горы: огромные, обманчиво спокойные чудища дремали вокруг озер, синих словно лед; мне открылись два вида неподвижности. По крайней мере, думал я, впереди целая неделя свободы.

Но вышло иначе, потому что я приехал с иными чувствами. Я это понял, когда увидел, как тетя поднимается по лестнице. Она всегда казалась намного моложе моей матери, хотя разница между ними составляла всего два года, и я смутно осознавал, что она часто носила узкие джинсы; теперь же разглядел, какая у нее круглая попка. От угрызений совести перехватило дыхание, ведь она могла догадаться, о чем я думал, но отвести взгляд было выше моих сил.

За ужином, когда она прикасалась ко мне, я испытывал прилив возбуждения, слишком странного и неконтролируемого, чтобы быть приятным. Юбка на ней была значительно короче, чем те, которые носила моя мать. Чувства овладели мною, как вино, которое, казалось, распаляло их. Каждая вторая моя реплика в разговоре была двусмысленной. Наконец я нашел, как мне показалось, нейтральную тему.

– Ты встречалась с Фанни Кейв?

– Только один раз. – Тетя не очень-то хотела говорить о ней. – Она раздала еще несколько платьев, и миссис Гибсон направила мать ко мне. Они были отвратительнее предыдущих – уверена, эта женщина бы их выбросила, даже если бы я ничего не сказала. Но всего пару недель назад старушенция Фанни примчалась сюда. Я ее не впустила, и она, стоя под проливным дождем, наобещала мне всяких гадостей.

– Каких гадостей?

– Ой, да так, ерунда. В прежние времена ее бы сожгли на костре, так уж было заведено. В любом случае… – прибавила тетя, нахмурившись, чтобы закрыть тему, – ее больше нет.

– Хочешь сказать, она умерла? – Я терпеть не мог эвфемизмов.

– Никто не знает наверняка. Большинство думает, что она утонула в пруду. По правде говоря, сомневаюсь, что кто-то горит желанием ее искать.

Что ж, я горел. Я лежал в постели и представлял себе, как исследую пруд, куда никто другой не смеет сунуться, и подобные грезы казались предпочтительнее тех мыслей, которые в последнее время мучили меня перед сном. На следующий день, идя к тропинке, я подобрал упавшую ветку.

Обойдя пруд, первым делом направился к домику. Из низины доносился звук, похожий на жужжание полчища мух. Неужели домик еще сильнее врос в землю с тех пор, как я увидел его в прошлый раз?

Не потому ли он выглядел таким усохшим и обветшалым, готовым рухнуть в любой момент? Единственное покрытое пылью и наполовину поглощенное мхом окошко походило на глаз с бельмом; фасад был мертвым, провалившимся вовнутрь лицом. Конечно, мух привлекали полевые цветы… но я понял, что спускаться