Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

почти не разговаривали. Без сомнения, она, как и я, до утра лежала без сна, и мы оба ощущали одинаковую неловкость в присутствии друг друга. После завтрака она сказала, что хочет побыть одна, и попросила меня отправиться домой пораньше. Я никогда больше не навещал ее; она всегда находила причину, по которой я не мог у нее пожить. Подозреваю, что эти отговорки преследовали единственную цель: чтобы родители не задавали мне лишних вопросов.

Перед тем как уехать, я нашел длинную ветку и пошел к пруду. Мне не пришлось долго шарить по дну, чтобы обнаружить нечто плотное, но омерзительно податливое. Я снова и снова тыкал веткой, пока не почувствовал, как оно сломалось. Мое отвращение было неимоверно сильным, не описать словами. Возможно, в глубине души я уже понял, что ночь, когда я раздел свою тетю, фатальным образом скажется на моих отношениях с женщинами.

Рука провидения

Трент вскоре пожалел, что не остался в зале ожидания, пусть даже двухчасовое вынужденное пребывание в обществе трезвенников могло послужить той самой соломинкой, что ломает спину верблюду. Он рассчитывал попасть в Лондон как раз ко времени открытия пабов, но где-то сошел с рельсов поезд, и Трент очутился в городке, о котором раньше не слыхал и не смог бы отыскать его на карте, имея при себе лишь портфель, набитый книжными суперобложками. Неужели это холмы Кента вдалеке, окутанные дымкой приближающейся грозы? Трент мог бы спросить билетера, только вот успел с ним поскандалить, добиваясь возможности прогуляться по окрестностям вокзала.

Зря утруждался. Вокруг был сплошной бетон; грязно-белые туннели, похожие на метро, забитые магазинами, винтовые лестницы там, где проще было бы соорудить пандусы, высокие, гнетущие стены без окон, на которых даже граффити выглядели украшением. Он подумывал разыскать книжную лавку в надежде втюхать кому-нибудь подписку на одну-две книжные серии, которые представлял, но в этот день все закрывалось раньше обычного, и в бетонном лабиринте шевелились только клонированные карлики в пунктах проката телевизоров. К тому времени, когда Трент нашел вмурованный в бетонную стену паб, на который указывала лишь потухшая пластиковая вывеска, тот уже закрывался. Вскоре Трент заблудился, потому что его опять окружили клоны: розоволицый, оранжевый и даже черно-белый… или это другое заведение? Неужели все местные пункты проката не выключают свои телевизоры? Он поразмыслил, не вернуться ли к пабу, чтобы спросить дорогу, с раздражением понял, что теперь там уж точно никого не осталось, и вдруг увидел церковь.

По крайней мере, на доске объявлений было написано, что это именно церковь. Она стояла посреди вымощенного пространства, окруженного газоном. Возможно, бетонные контрфорсы должны были символизировать крылья, но здание отчетливо напоминало длинную и тонкую булочку с глазурью, подпертую двумя кусочками торта и поданную на треснувшей тарелке. Так или иначе, тут была первая открытая дверь, которая ему попалась во всем городке, и начинался дождь. Трент предпочел бы укрыться здесь, чем среди обезлюдевших магазинов.

Шагая по каменным плитам, на которых проступали темные пятнышки, он осознал, что не бывал в церкви с детства. В былые времена он не осмелился бы войти туда с такими суперобложками в портфеле: длинные ноги в чулках, уходящие во тьму, голова мужчины, лопающаяся, как арбуз, полицейский, пригвождающий чернокожую девушку к кресту. Он бы не осмелился подумать о церкви, как всего лишь о месте, где можно укрыться от дождя. Господи, а на что бы он осмелился? Хвала небесам, Трент перерос такие страхи. Он распахнул дверь своим портфелем.

Когда он вошел в притвор, изнутри появилась монахиня. В притворе было темно, повсюду трепетали объявления и брошюры, так что Трент на нее едва взглянул. Возможно, именно поэтому у него сложилось впечатление, что она что-то жует. «Христова жевательница», – подумал он и не смог сдержать смешок. Но тут же замолчал, потому что увидел нечто огромное и сияющее в дальнем конце церкви.

Это было витражное окно. Когда солнечный луч проник внутрь, показалось, что фигура в самом центре витража ловит свет пылающими распростертыми руками. Кончики пальцев блестели – возможно, из-за того, под каким углом падал свет. Трент ступил в проход между скамейками, желая все рассмотреть, и тут из полумрака нахлынули воспоминания: коленопреклоненные мальчики в длинных белых одеждах, священники вдалеке, что-то неразборчиво поющие. Однажды, когда он спросил, где находится Бог, отец сказал ему, что Бог живет «вон там», указав на алтарь. Трент представил, как раздвигает занавеси за алтарем, чтобы увидеть Бога, и испугался, что Бог узнает, о чем он думает.

Трент тихонько улыбался, размахивая портфелем и идя по проходу между тускло освещенными скамьями, когда фигура с пылающими руками погасла. Внезапно в церкви стало очень темно, хотя, конечно, на алтаре должны были гореть светильники. Он подумал, что церкви больше ничего для него не значат, но ни одна из них не должна казаться такой холодной и пустой, как эта. И он точно ни разу не бывал в церкви, где бы так сильно пахло пылью.

Трепыхание в притворе сделалось громче, словно в пещере, полной летучих мышей, – если вдуматься, разве некоторые объявления не были разорванными? – а затем хлопнула входная дверь. Он чуть не запаниковал, хотя и не мог бы сказать почему, когда увидел тонкую вертикальную линию в темноте слева от себя. Там была боковая дверь.

Когда Трент на ощупь пробирался к боковому проходу, его портфель ударился о скамью. Раздался такой грохот, что он с ужасом подумал, как бы дверь не закрыли на замок. Но она легко поддалась и вывела в узкий переулок, ведущий обратно в торговый центр городка. В конце переулка маячил указатель, подсказывающий дорогу к вокзалу.

Он промчался по переулку с такой скоростью, что не почувствовал дождя. Тем не менее, тот усиливался; в самом конце тротуар выглядел так, словно превращался в гудрон, с указателя капало, как из простуженного носа. Указатель направил Трента на широкую прямую улицу, из чего следовало, что спешить на вокзал нет нужды, и он не стал огибать даму с планшетом, когда она преградила путь.

Ему сразу стало ее жаль. Ее темный костюм был слишком велик, и у нее была какая-то проблема со ртом: при разговоре сомкнутые губы едва шевелились.

– Вы не могли бы… – начала дама, и Трент догадался, о чем речь: уделить несколько минут. – Это проверка вашего осознания. Много времени не займет.

Наверное, она открывала рот, когда никто ее не видел. Ее карандаш был изгрызен до самого грифеля – может, губы изнутри серые от свинца? Несомненно, он