Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

домой с лекции, ужин был почти готов. После этого они сидели, потягивая остатки вина, а на тянувшийся вдаль сад опускался вечер. Ричард подошел к пианино и заиграл «La Cathédrale engloutie» [26], и уже затихал последний звон колоколов затонувшего собора, когда кто-то медленно постучал во входную дверь.

Это оказался Гарри Ходж. Он выглядел не столько загорелым на средиземноморском солнце, сколько покрытым слоем тонального крема, причем неравномерным.

– Слайды готовы, – заявил он, не переставая улыбаться. – Зайдете?

– Прямо сейчас? Вообще-то час довольно поздний. – Ричард не скрывал, что раздражен то ли предположением Ходжа, что они придут по первому зову – это ведь было не столько приглашение, сколько приказ, – то ли тем, что Ходж явно ждал на пороге, пока ему не надоело слушать прелюдию Дебюсси. – Ох, ладно, – сдался Ричард. – При условии, что их будет не слишком много.

Он, похоже, разделял мысль Анджелы: лучше покончить с этим, и чем скорее, тем лучше. Никто из их соседей не утруждал себя общением с Ходжами.

Гарри Ходж казался более напряженным и худым, чем до отъезда.

– Вам нездоровится? – обеспокоенно спросила она.

– Просто много ходил пешком и возил тещу.

На нем был грязный плащ. Наверное, трудился в саду; это было его любимое времяпрепровождение. Казалось, он готов подождать их на крыльце, но Ричард сказал непререкаемым тоном:

– Скоро будем.

Сначала супруги выпили еще по стаканчику, поскольку Ходжи не угощали гостей.

– Не буди меня, пока я не захраплю, – пробормотал Ричард, когда они шли по тропинке Ходжей мимо гномов из разных стран, сувениров из прошлых путешествий. Должно быть, из-за сгущающейся ночи канава показалась глубже и шире. Она наводила на мысли о подвале, где Гарри проявлял пленку. Анджела была рада, что в их доме нет подвала: ей не нравились темные места.

Когда Гарри открыл дверь, вид у него был такой, словно он не переставал улыбаться.

– Вы пришли, – сказал он настолько невыразительным тоном, что сначала Анджела восприняла это как вопрос, на который ей хотелось ответить правдиво. Если он устал, то не должен был так настойчиво их приглашать. Они проследовали за ним по темному коридору в гостиную.

Горели только настенные светильники. Свет, в основном, падал на сувениры – розовый Собор Парижской Богоматери с часами вместо окна-розы на каминной полке, гипсового быка на газовом обогревателе со спичками, воткнутыми в спину, как копья пикадоров, – и на Дейрдре Ходж с матерью. Женщины сидели лицом к экрану на стене, и Анджела остановилась в дверях, недоумевая. Выходит, и они работали в саду, раз сидели в верхней одежде, от которой исходил земляной запах. Мать Дейрдре, наверное, присматривала за дочерью и зятем, поскольку большую часть времени ее приходилось возить в инвалидном кресле.

– А вот и гости, – приветствовала их Дейрдре, и после некоторого раздумья ее мать сказала:

– Да, вот и гости, ага.

Их улыбки выглядели еще решительнее, чем у Гарри. Ричард и Анджела, тоже улыбаясь, заняли свои места на диване; Анджеле показалось, что от нее ждут скорее улыбки, чем беседы. В конце концов Ричард спросил:

– Какая она, эта ваша Италия?

К этому времени подобные вопросы стали понятной обеим сторонам шуткой, способом сделать их визиты к Ходжам менее обременительными: половина шутки заключалась в том, чтобы предугадать ответ. Германия была «похожа на кукольный домик»; в Испании все свелось к «славной рыбе с жареной картошкой»; во Франции «ели все подряд». На этот раз Дейрдре долго улыбалась и в конце концов сказала:

– Вкусное мороженое.

– А вам что понравилось, миссис… миссис… – Они так и не узнали имени матери, а Дейрдре слишком увлеклась улыбками и кивками, чтобы подсказать его сейчас. Улыбаться, похоже, не так утомительно, как говорить. Что ж, по крайней мере, это означало, что от гостей не будут ждать ответа на каждое замечание – а Ходжи ждали, это была их извечная привычка, – но чутье подсказывало Анджеле, что женщины не просто устали. С ними что-то случилось, однако она не могла взять в толк, что именно. Тут Гарри выключил свет.

От размышлений Анджелу отвлек звук, раздававшийся в тишине, которая словно сливалась с тьмой в единое целое. Она быстро решила, что это шум толпы или хор в телевизионной передаче – было в этом звуке нечто эфемерное, – и продолжила копаться в памяти. Гарри, прихрамывая, занял место позади жены и тёщи и включил проектор слайдов.

Его жужжание заглушило прочие звуки. Нет, подумала Анджела, это не телевизор; соседские дома располагались слишком далеко, чтобы услышать их отсюда. Возможно, порыв ветра донес звуки футбольного матча или ярмарки, только вот ветра-то не было. Впрочем, какая разница?

– Вот она, Италия, – заявил Гарри.

Он произнес название страны, неторопливо растягивая гласные: Ита-а-алия. Догадаться о том, где сделаны снимки, можно было с трудом – по случайному слову на какой-то попавшей в расфокусированный кадр табличке в терминале аэропорта, где Ходжи напряженно позировали, нацепив улыбки, а носильщик с багажной тележкой пытался жестами отодвинуть иностранцев с дороги. Вероятно, у итальянца ничего не вышло, ведь на его языке эта семейка не знала ни единого слова. Через несколько минут Ричард вздохнул, понимая, что без комментария они от слайда не избавятся.

– Когда-нибудь мы хотели бы туда попасть. Мы очень любим итальянскую оперу.

– Вам бы понравилось, – сказала Дейрдре, и гости предвосхитили машинальный ответ Гарри:

– О да, вам бы понравилось.

– Это точно! – пропищала мать Дейрдре в своей обычной манере и запела «Funiculì, Funiculà». Судя по всему, она знала только название, к которому некоторое время подбирала различные мотивы.

– Вы ведь почти не путешествуете? – спросила Дейрдре.

– Я бы так не сказал, – возразил Ричард столь резко, что Анджела сжала его руку.

– Вы же мир как таковой не повидали. Помимо Англии. Хорошо, что к нам сегодня заглянули, – сказала Дейрдре.

Анджела бы не сказала, что слайды дают возможность «повидать мир», да и вообще хоть что-то разглядеть как следует. Бледное пятно, которое она приняла за ложку вкусного мороженого, оказалось собором Святого Петра ночью; в Венеции свет, отразившийся от поверхности канала, ослепил объектив. «Какой импрессионизм», – проронила она, чтобы убрать с глаз долой слайд с собором и «Денек, выходит, был солнечный?» – чтобы ликвидировать Венецию. Она чувствовала, что тонет под гнетом банальностей, как порожденных Ходжами, так и собственных. Вот Ходжи позируют на фоне огромной осыпающейся фрески, – Дейрдре не могла вспомнить, где именно, – а вот Пизанская башня, наконец-то выпрямленная благодаря углу съемки. Анджела подумала, что это была преднамеренная шутка, но Дейрдре сказала:

– Ой, неудачный кадр. Покажи те, которые удались.

В каком смысле следующий