Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

– Вы не знаете, кто это был?

– Человек, пришедший следом за Монти Джеймсом.

Хозяин, казалось, пытался сдержать улыбку, и Кью пристально смотрел на него, пока тот не продолжил.

– Можно вообразить себе, что жители Восточной Англии гордятся тем, что Джеймс столько всего понаписал об их глубинке, – сказал хозяин, – но они не любят обсуждать его рассказы. Может, верят в такие вещи больше, чем он сам. Тип, который управлял этим заведением, на смертном одре рассказал моему отцу об этой подписи. Похоже, никто не видел, кто ее оставил. Совсем как в одной из баек самого Монти.

– Вы случайно не знаете, где Джеймс побывал в тот день?

– На каких-то старых развалинах на утесе, – сказал хозяин и как будто пожалел, что выболтал так много.

– Туда ведет тропа?

– Если бы и вела, там сейчас осталось еще меньше, чем в былые времена – а вы же наверняка заметили, что он не счел руины достойными упоминания в путеводителе.

А вот автор рукописных примечаний придерживался иного мнения, и Кью решил, что эту тайну стоит изучить. Он доел свой обед, осушил кружку и был уже на пороге, когда хозяин заметил:

– На вашем месте я бы от тропы слишком далеко не отходил. Помните, мы открыты до трех.

Это было так похоже на покровительственное отношение родных, от которого Кью сбежал ранее, что он направился прямиком к тропинке. Неужели никто не думал, что он способен сам о себе позаботиться? Он воевал с Гитлером, был партнером в бухгалтерской фирме, каждый год участвовал в Лондонском марафоне, пока не охромел; он ухаживал за матерью Лоры в последние годы ее жизни и ограничивался местами, где могло проехать ее кресло-каталка – и после всего этого его не пускали погулять вдали от проторенных путей?

Джеймс прошел по тропинке, и, судя по всему, это не причинило ему никакого вреда. Кью сунул путеводитель под мышку и зашагал в сторону моря, постукивая тростью по неровным, заросшим обочинам.

Поля белесой травы простирались вдаль по обе стороны от него. Над головой тускло светилось пасмурное небо, однообразное, если не считать редких пролетающих чаек. После двадцати минут ходьбы показалось, что он не движется, но стоило оглянуться, и Кью убедился, что гостиницы уже не видно. Трава теперь доходила ему до плеча, и, насколько Кью мог судить, вокруг больше никого не было. По-над полем гулял холодный ветер, и Кью, хромая, ускорил шаг, чтобы согреться, а потом впереди возникло здание.

По крайней мере, он думал, что это здание, пока не понял, что смотрит сквозь разбитые окна. Это была передняя стена коттеджа – все, что осталось. Поравнявшись с руинами, он увидел в отдалении еще несколько таких же, а потом оглянулся и рассмотрел в траве фундаменты. Кью, сам того не замечая, шел через разрушенный поселок. Но одно строение, похоже, уцелело: впереди, на самой границе развалин, стояла церковь.

Здание было приземистым, почерневшим, с узкими окнами и куцей башенкой. Кью был вынужден признать, что выглядит оно не слишком изысканно и вряд ли стоит упоминания в путеводителе; впрочем, не сидела ли над обращенным в сторону широкого серого моря окном большая горгулья? В любом случае, церковь, одиноко стоящая на утесе посреди колышущейся травы, заслуживала того, чтобы до нее дойти. Он расправил плечи, вдохнул морской воздух и направился к своей цели.

Ему не стоило так лезть из кожи вон; не перед кем было выпендриваться. Кью невольно посмеялся над собой, когда в спешке воткнул трость в ямку на заросшем тротуаре и чуть не потерял равновесие. Книга начала выскальзывать из рук, и, чтобы не порвать суперобложку, он уронил свою ношу на траву, где путеводитель открылся на странице с рукописным примечанием.

Кью осторожно наклонился, держась за трость, и нахмурился, когда его взгляд упал на строчки: неужели солнце как-то воздействовало на чернила? Начало заметки стало таким расплывчатым, что слова «Лучш. не упом.» сделались совершенно нечитаемыми. Возможно, мертвенный свет повлиял и на его глаза, потому что теперь, взглянув на церковь, он не увидел горгульи. Кью мог только предположить, что ветер наклонил ныне скрывшийся из вида увядший куст, который покачивался в некотором отдалении, за обращенной к морю стороной церкви, и какой-то выверт перспективы заставил его поверить в нечто, торчащее высоко на стене.

Дверь церкви была приоткрыта. Когда Кью, прихрамывая, шел к краю утеса, чтобы посмотреть, насколько прочен фундамент здания, он различил в полумраке внутри скамьи и убранство, а также силуэт в черном, двигавшийся туда-сюда перед смутно мерцающим алтарем. Неужели церковь все еще работала? Возможно, этот священник – еще один турист.

Кью пробрался вдоль строения, по надгробиям с зацементированными мхом трещинами и неразборчивыми от времени надписями, и у неровного края утеса сунул путеводитель под мышку той руки, в которой держал трость, а другой ухватился за холодную стену церкви, чтобы не свалиться. Не считая тех могил, по которым он прошел, остальное кладбище исчезло – видимо, на протяжении столетий оно постепенно осыпалось на берег. Сама церковь теперь стояла у самой пропасти, и обнажившийся фундамент порос сорняками, шелестевшими на песчаном ветру. Но вовсе не зыбкость строения заставила Кью ощутить внезапную дрожь и поискать опору; он понял, что рядом с церковью нет никакого куста – ничего похожего на искаженный, сморщенный, коричневатый объект, который он успел заметить, прежде чем тот скрылся из вида. По эту сторону от здания был лишь крутой обрыв, а у его подножия простирался пляж.

Кью вцепился в стену до боли в кончиках пальцев, пытаясь убедить себя, что стал невольным свидетелем последних мгновений жизни пресловутого куста и фрагмента утеса, на котором он рос; потом оттолкнулся и убрался подальше от осыпающегося края. В тот же миг услышал, как на крыше что-то скребется. Впереди на траву упал кусок мха, слишком большой, чтобы его могла сбросить птица. Кью прижал свободную руку к груди – казалось, сердце из нее вот-вот выскочит, – и поспешил ко входу в церковь.

Священник все еще стоял у алтаря. Кью видел темное пятно – его одеяние – и белесый отблеск воротничка. В голове мельтешили мысли: путеводитель был поздним изданием, и рукописное примечание наверняка сделали спустя не один десяток лет после того, как кто-то расписался в гостиничной регистрационной книге, однако почерк совершенно не изменился, и не могло ли быть так, что Кью следовало прочитать в регистрационной книге не чью-то подпись «А. Дент», но слово