Водяной 4 - Константин Паули

я шёл к Пескоскладу, оставляя на свежем снегу следы. Постучал. Потом ещё раз. Со всех сторон на меня смотрели камеры, из-за чего я был уверен, что Леший меня видит. И всё же он не отзывался.

Послышались шаги. Медленные, осторожные, их владелец явно не хотел быть услышанным.

— Дядя Миша, я Вас слышу.

— Ах, ты ж, холерный вибрион… — раздался голос дяди Миши с той стороны двери. Он откашлялся. — Уходите. Вам тут не рады!

— Михаил Анатольевич, это я, Вадим.

Возникла пауза.

— Потому и предлагаю валить подобру-поздорову. Ты, небось, мне будешь предлагать поселиться в парке, который разобьёшь силами поселковых старушек около кладбища Колдухина? Или станешь агитировать переехать в ботанический сад имени Ивана Косенко?

В его голосе не было злости, скорее, лёгкая досада. Наверное, он даже приподнимал брови и гримасничал, пока говорил.

— Нет, дядя Миша. Я хотел у Вас спросить про змея Горыныча.

Тишина. Внезапно раздался лязг засова. Дверь приоткрылась, и в щели появилось лицо дяди Миши, морщинистое, как печёное яблоко, с прищуренными, как на сильном ветру, глазами.

— Кого? — он смотрел на меня так, будто я ищу тут Аллу Пугачёву. — Водяной, ты решил, что ты бессмертный? Я не шучу. Скажи мне, друг сердешный, на кой ляд тебе Горыныч?

— Спасибо, что открыл, — я слегка поклонился в благодарности.

— Кушай, не обляпайся, — он криво усмехнулся. — Я, может, открыл только для того, чтобы на твою смурную морду последний раз посмотреть.

— Дядя Миша, Горыныч тут? Ну, то есть, он жил где-то в округе, в Колдухине?

Он тяжко вздохнул. В какой-то момент показалось, что внутри него даже что-то скрипит, как в недрах рассохшегося дуба.

— Да, было дело.

— А чего раньше не говорил? — удивился я. — Это же новость! Сам Горыныч!

— А ты не спрашивал, — резонно возразил Леший. — И потом, я что тебе, блогер, чтобы трепаться без умолку ради лайков и репостов? Я бы и сейчас тебе не стал говорить, если б не чувство… как его… А! Вспомнил! Благодарность. Ну, как благодарность, так, небольшое «спасибо»… В общем, из крошечной признательности за то, что от того аспида-фанатика спас. В общем, спрашивай, что хотел узнать про змея.

— Он тут жил?

— Да, было дело. Но, прежде чем расспрашивать и выискивать, учти, Горыныч — существо жестокое, свободолюбивое и серьёзное, если не сказать смертельно опасное. То есть, это скорее в прошлом. Был жестоким.

— Было? Был? — я переспросил, чувствуя, что нащупал тонкую нить информации, по которой смогу добраться и до чешуйчатого хвоста дракона.

— Ох-хо-хо. Пошли в каптёрку. Я, пожалуй, закурю.

— Дядя Миша, ты куришь⁈

— Вадим, не задавай дурацких вопросов. Лес огонь не любит и курю я крайне редко. Реже, чем революции случаются. Но за Горыныча меня спрашивают тоже, знаешь ли, редко.

Мы прошли внутрь. Каптёрка пережила некоторую перестановку.

От меня не укрылось, дверь была заменена на бронированную, как и дверь в серверную. На окнах стали решётки, большая часть хлама куда-то пропала, а диван переместился в дальний угол комнаты, он теперь не был виден из окна.

Покопавшись в столе, дядя Миша достал сигареты, полупустую пачку.

— Что? — эмоционально отреагировал он на мой вопросительный взгляд. — Это бригадир забыл, валяются тут уже полгода.

Его пальцы были жилистыми, узловатыми, как корни. Щёлкнула зажигалка. Пожарной сигнализации в помещении не было, дым поплыл к потолку ленивыми потоками.

— В общем, я тебе многого не расскажу, Вадим, — начал он, глядя куда-то сквозь меня. — Горыныч — существо очень конфликтное. Агрессивное, злое, опасное. Говорил уже? Обитал и правда тут, причём место это тогда не называлось Колдухиным.

— А как называлось? — полюбопытствовал я.

— А никак. Не было тут людей, разве что степняки проскачут когда или за ними стрельцы, а промеж них контрабандисты. Горыныч очень злой был, всех гонял, сожрать мог. И злобный тоже. Так шло за веком век. Но потом… душа его успокоилась. Он стал смирнее.

Дядя Миша затянулся и в его глазах мелькнуло нечто вроде ностальгии по прежним временам, когда мир был проще.

— Здесь посёлок основали, люди стали жить. Не скажу тебе, что он сразу явился к ним с распростёртыми объятиями. Больше ста лет присматривался. А после революции был такой бардак, что он взял и затесался в посёлок. В совхоз вступил.

— Мирным трудом жил?

— Мирным? Нет, Водяной, не совсем так. Он, между прочим, когда война началась — партизанил. Всё злобное, что в нём было, война пробудила. Я его боялся почище всего вермахта. Немцы лес извели, думали, поможет от партизан. Но Горыныч не в лесу прятался. Он такой силы зверь, что может в чистом поле стоять, ты не увидишь. Он обращался в змея и немецкие отряды жрал в таком виде по ночам. Веришь, мне даже вспоминать об этом жутко. Немцы думали — секретное оружие, — Леший сделал затяжку и криво усмехнулся. — Центральная улица Колдухина, считай, в честь него и названа.

Глава 10

Следы

— Ничего себе, — я присвистнул. — Серьёзный воин.

— Да, спору нет. После той Великой войны целых полтора года Горыныч в люди не выходил, в себя приходил, успокаивался. Где скрывался — одному небу известно. Может, в глубинах озера затаился. Мой лес он тоже не сразу оставил в покое. За долгие века немало пожаров устроил. А тушить-то некому. Долго у нас Водяного своего не было, аж с начала 18-го века. Хочешь знать причину? — он лукаво взглянул на меня. — Догадайся-ка сам, кто последнего Водяного за дерзкий взгляд и острый язык взял, да и схарчил без остатка?

Я почувствовал, как по моей спине пробежали мурашки размером с воробья.

— Хорошо, что я тогда в Сибири жил, — пробормотал я. — А как Горыныча звали в человеческом обличии? И как он выглядел?

Дядя Миша задумался и сделал пару затяжек:

— Как звали? Хм. Я не знаю. Мы с ним, знаешь ли, приятелями не были. И притом, он же время от времени имена-то менял. А вот как выглядел — скажу. Ты его ни с кем не спутаешь.

Он замолчал, будто собирая образ из тумана памяти.

— Мужчина роста среднего, но широченный в плечах. Кузнецом был, поскольку стихия Огня ему подчинялась. Однако