Водяной 8 - Константин Паули

— Дурят наш народ, внучок! Ох, дурят! — с искренним восторгом выдал Сергей Борисович.

Он обернулся к нам, абсолютно игнорируя наши тихие перешёптывания, и ткнул свободным от старческого артрита пальцем в экран. Там всё так же рекламировали «чудо-швабру», которая якобы выполняла шестьдесят две полезные функции за символические шесть тысяч рублей, а самым быстрым покупателям сулили в подарок ещё и настоящий узбекский ковёр.

— Прикольно. А критическое мышление-то работает. Я бы даже сказал, соображает он куда лучше некоторых наших современников, — едва слышно шепнул я Василисе, после чего вновь переключил внимание на старика.

— Дед! — позвал я громче. — А ты вообще, чем по молодости занимался?

— Ой, внучок, да кем я только не был! — дед оживился, глаза его блеснули ностальгическим огоньком. — Я ж сначала-то комсомольским работником был! Столько по всесоюзным стройкам помотался — страсть! А как девяностые грянули… кушать-то что-то надо? Ну, чего уж греха таить, заделался челноком, контрабандистом. Возил магнитофоны из Казахстана, а туда, значит, вёз косметику да парфюмерию. А бабку свою помнишь?

Я, разумеется, уверенно кивнул.

— Ты не смотри, что бабка Наталья под конец тихая да скучная стала. Она в те годы, знаешь, какие схемы крутила? О-о-о! — он многозначительно поднял палец вверх. — Вот у кого голова работала как швейцарские часы! Мы ж тогда на её схемы этот «Мерседес», что во дворе стоит, и взяли.

— Коммерция, значит. Солидно! — поддержал я разговор.

Криминально-торговые хроники девяностых волновали меня сейчас меньше всего. То время меня не интересовало, я всерьёз опасался, что с такими глубокими экскурсами в прошлое до событий последних дней мы просто не доберёмся.

— Сколько раз мы на нём от рэкетиров удирали, внучок! Как вспомню, так вздрогну, прям мороз по коже! — радостно вещал старик, ничуть не выглядя испуганным.

— В общем, долгосрочная память функционирует безупречно, — резюмировала Василиса мне на ухо.

— А болезнь как же? — громко перебил я, чтобы вернуть его в настоящее. — Ты же болел недавно, дед. Не вставал вроде?

— Хворь моя? — Сергей Борисович на секунду завис. — А! Ну да. Всё правильно говоришь. Разбил меня паралич проклятый. Кажется, года четыре лежал, как мумия в египетской пирамиде. Но не могу сказать, что прямо-таки со скуки помирал. Лежал себе… Ко мне же соседка захаживала. То есть, приходила. Хотя почему в прошедшем времени? Она ж и сейчас приходит!

— Не понял. Что за соседка? — мы с Василисой синхронно обернулись на деда, ловя каждое слово.

— Олька! — дед залихватски подмигнул. — Это для вас, молодёжи, она Ольга Валерьевна значится будет, а для меня — Олька. Мы ж с ней за одной партой в школе сидели! Я, как вдовцом остался, сразу стал завидный жених на выданье. Потом парализовало. Ну, она поначалу из жалости всё ходила. Постирать там, приготовить поесть…

— Так… — протянул я. — А потом? Что всё-таки случилось, что ты на ноги встал?

Мы с Василисой подобрались ещё ближе, готовясь услышать нечто важное.

— Дык, племяш мой непутёвый приехал! — всплеснул руками дед. — Главное, заваливается в дом ночью, грязный весь, как чёрт, одет в какое-то драное рубище, и вода с него прямо ручьями стекает на пол. Я ему с этого дивана кричу: «Пашка, обормот, что с тобой стряслось?». А он на меня как зыркнет!

— А как выглядит дядька-то? — не моргнув глазом, бросил я.

В любой нормальной ситуации этот вопрос прозвучал бы как абсолютный абсурд. Какой внук не знает, как выглядит его родной дядя? Но магия делала своё дело. Податливый мозг деда, спешно адаптировавший саму концепцию внезапно появившегося внука (при полном отсутствии собственных детей), с лёгкостью проглотил и эту логическую нестыковку.

— Да как… как? Обычно он выглядел, как вся наша родня. Чёрная борода, волосы тоже чёрные… — дед рассеянно погладил по своим коротко постриженным волосам на затылке.

Волосы у него были седыми, но по старым фотографиям в спальне мы уже поняли, в молодости комсомолец-контрабандист был голубоглазым блондином, под стать своей покойной супруге. Впрочем, такая мелочь, как генетика, деда тоже совершенно не смутила.

— На северах своих потемнел, не иначе, — уверенно выдал он.

— И что же всё-таки произошло? Ну, с хворью с Вашей? — осторожно спросила Василиса.

— Как что? Таблетки он привёз, немецкие! Только там такие делают. Выпил и сразу мне полегче стало. Наши-то коновалы мне уже гроб советовали заказывать по мерке, а тут… В общем, Олька-то теперь приходит со мной кино смотреть. На новом телевизоре! — он гордо похлопал по дивану.

— А дядя Паша? — не унимался я.

— А что Пашка? Ему наши фильмы без интереса. Навещает, приезжает, машину берёт покататься. Я не против…

— И давно он был здесь в последний раз? — спросил я.

— Так, утром и был. Был, да… Уехал, наверное, — равнодушно отмахнулся старик.

— Не прощался? Ничего не сказал перед уходом? — я старался не давить.

— Так… Дак он, наверное, тут где-то?

Внезапно беззаботное лицо Сергея Борисовича стало несчастным. В глазах мелькнула растерянность, граничащая с глубоким отчаянием. Механизм иллюзии дал сбой.

— Отстань от него, — Василиса пихнула меня локтем в бок и зашипела в самое ухо. — Не понимаешь, что его психика прямо сейчас пытается состыковать куски головоломки, которые противоречат друг другу? Не мучай человека, иначе он на наших глазах шизофрению словит.

Я прикусил язык и не стал спорить. Чистая правда, дед нам и так выдал всё, что могла позволить магическая программа. А то, что он в свои почтенные годы жрёт чипсы, запивая их пивком, кстати, без малейшего вреда для организма, так, может, он это заслужил.

Мы оставили деда в покое наслаждаться телевизором, а сами ещё пару часов покрутились по дому вокруг старика.

— Должна быть точка отсечки. Линия, за которую мы не заходим, — вздохнула Василиса, когда мы вышли во двор.

— Ты имеешь в виду, что пора признать, что мы его упустили, и он сбежал? — спросил я, разглядывая старую развесистую вишню у забора.

— Знаешь, работа оперативника, вообще-то, предполагает готовность к большому количеству неудач и невезения.

— «Путь праведника труден, ибо препятствуют ему себялюбивые и тираны из злых людей» — с кинематографичным пафосом продекламировал я. — И он тяжко согрешил, совершая над ними мщение.