Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

увязший в грязи или севший на кочку; или, быть может, они уже бросили машину. Я ожидал, что из зарослей ежевики и ракитника, захвативших все вокруг, донесутся вдруг голоса моих спутников.

Тишина.

Я спустился и зашагал по тропинке. Передвигался, словно в тумане, мышцы задубели от страха. Первобытный инстинкт призывал бежать к шоссе, забиться в нору. У него были предчувствия относительно того, что ждало меня за холмом, – вероятно, драму эту он знал не понаслышке. Я принялся насвистывать что-то заунывное сквозь стиснутые зубы, и холмы сомкнулись за моей спиной.

Впереди глухо хлопнула дверца автомобиля.

Машина застыла у подножия крутого склона, зарывшись капотом в густой кустарник. Темные окна, заляпанные ошметками зелени, напоминали стенки мутного аквариума.

В нескольких ярдах от «шеви» я замер: машина раскачивалась на рессорах, несмотря на неработающий двигатель, от какой-то бурной возни в салоне. Эти ритмичные движения сопровождались громким скрипом металла. Мигали стоп-сигналы.

С пассажирской стороны появилось бледное, похожее на раздутую экзотическую рыбу лицо Харта. Оно с размаху ткнулось в стекло и сразу исчезло. Удар оставил напоминающую звезду трещину. Чья-то ладонь шмякнула по заднему стеклу и замерла, шевеля пальцами.

Я принял решение об отступлении. Точнее, побежал. Вероятно, я орал. Где-то по дороге распахнулся кейс, посыпалось его содержимое – документы, носки, подаренные на День отца, туалетные принадлежности. Ветер подхватил фотографии. Одуревший от паники, я пробежал немного, споткнулся и упал. Небо стремительно чернело, и со всех сторон посыпались надломлено-визгливые завывания. Естественный свет выгорел; я не видел даже кустарника, царапавшего шею, когда пытался найти укрытие. Не мог разглядеть собственной руки.

Вой стих, оставив на прощание странное эхо: возникло абсурдное ощущение, будто я оказался посреди затемненного кинопавильона. Появилось ощущение чьего-то присутствия рядом с моим укрытием, пусть шагов и не было слышно. Я задрожал, еще глубже вмял лицо в сырую землю. По обшлагам моих брюк поползли муравьи.

Круз выкрикнул мое имя из жерла какого-то далекого тоннеля. Я знал, что это не он, и потому не ответил. Он выругался и захихикал – то же неприятное хихиканье, что слышалось в телефонной трубке. Харт тоже пытался меня выманить, но его имитация была еще хуже. Они перепробовали все, и мне, вопреки всему, захотелось ответить, когда я услышал плач Карли, ее всхлипывания с просьбой о помощи – «папа!» – детским голосом. Но так она не звучала вот уже много лет. Я зажал рот кулаком и не отпускал его, пока припев разносился туда-сюда, и в конце концов он растворился в жужжании и стрекотании полевой живности.

Солнце зажглось, и мир постепенно восстанавливался – по одному корню, по одному пню, по одному холму за раз. У меня закружилась голова; это напомнило мне о пробуждении после наркоза. Сгущались сумерки, когда я выбрался из кустарника и принюхался к воздуху, прислушиваясь, нет ли хищников. «Шевроле» стоял на старом месте, блестя в тусклом свете, – ныне неподвижный.

Я мог бы вечно сидеть в своем укрытии, как загнанный заяц, с безумным взором, в рваной рубашке и промоченных брюках. Но становилось холодно, и мне дико хотелось пить, поэтому я прокрался через парк по диагонали, выведшей меня к дороге возле трейлерной площадки. Я пошел, оглядываясь через плечо в поисках погони – так и не появившейся.

* * *

Пожилой мужчина, наслаждавшийся чаем со льдом в садовом кресле, выслушал мою историю об аварии. Он любезно разрешил мне воспользоваться его телефоном и вызвать такси. Если старик и заметил, как Круз направился в охраняемую зону, он не придал этому значения. Полиция так и не появилась за все время ожидания – что, впрочем, было вполне предсказуемо.

Прибывший таксист, спокойный уроженец Самоа, казалось, совершенно не обращал внимания ни на мой жалкий вид, ни на мои попытки завязать разговор. Он мчался с такой скоростью, что в обычных обстоятельствах я бы начал волноваться, и вскоре мы оказались на автовокзале в центре Олимпии.

Протиснувшись мимо колоритной группы цыган, извечно толпившихся в подобных местах, я принялся искать нужное направление. Кассирша, едва завидя меня, кисло поджала губы. По ее выражению лица было ясно, что меня причислили к общему сброду.

Я выбрал Сиэтл наугад и приобрел билет. Вместе с ним мне дали ключ от туалетной комнаты. Там я умыл ободранное лицо и тщательно вычесал репейник из волос. Теперь я выглядел почти как человек. Почти. Люминесцентная лампа затрещала и зашипела, грозясь погрузить туалетную каморку во тьму. В этом диско-мерцании собственный изможденный лик казался мне чужим.

Автобус прибыл через час, переполненный людьми. Я сел рядом с женщиной средних лет, закутанной в шаль и увешанной бижутерией. Ее грубая, цвета слоновой кости кожа пахла хлоркой. Очевидно, мое соседство ее тяготило – судя по тому, как напрягались крылья ее носа, и по кривой обильно накрашенной помадой улыбке.

Вскоре автобус, пыхтя, выехал на ночную пустошь, и огни гасли один за другим, по мере того как пассажиры погружались в сон – все, кроме какого-то парня в передней части, оставившего включенным верхний свет, чтобы почитать, и меня. Я был слишком измучен, чтобы закрыть глаза.

Я сам удивился своим слезам.

И женщина тоже удивила меня, пробормотав:

– Ну, тише, тише, мой хороший. Тише, тише.

Она погладила мое дрожащее плечо – и ее рука на какое-то время задержалась на нем.

Галлюцигения

Тогда припомнился мне крик павлинов.

Уоллес Стивенс. Торжество тьмы [28]

1

«Бентли» ткнулся носом в бурьян на обочине и заглох. Без скандала, без пара из-под капота, вообще без ничего. Только тик-тик-тик остывающего металла да резкая тишина, повисшая в салоне. Снаружи, в дрожащем мареве, лежала проселочная дорога, пустое поле и вал удушающе-влажной жары, будто бы накрывший вообще весь мир.

За рулем сидел Дилэни, исполняя роль шофера при Боссе и женушке Босса, Хелен. Он обернулся к ней:

– С этой машиной так бывает в жару. Паровоздушная пробка, наверное.

Он дернул ручку двери, вылез и закурил. Его зализанный «ежик», чуть искаженный кривизной ветрового стекла, нырнул под открывшийся капот.

Хелен повернулась, улыбнулась Уоллесу.

– Давай пройдемся. – Она помахала фотоаппаратом и выразительно повела бровью.

– Хельмутом Ньютоном [29] себя вообразила? – Уоллес жарился на заднем сиденье, пот катился градом, хаки прилипли к икрам, и он уже начинал подумывать, уж не инопланетянку ли он взял в жены. С его крупного носа слезала кожа. Настроение было паршивое.

Хелен, недавно перебравшаяся из Аризоны, обожала адскую духоту; обожала таскать его по колючкам и ежевичным зарослям, где