Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

ТЕ, КТО ОБИТАЕТ В ЩЕЛЯХ

– Ну ни фига себе, – пробормотал Уоллес. Это было не единственное послание, здесь надписи попадались всюду. Кое-где погребенные под грязью или размазанные, но местами – вполне себе четкие. Например:

ДУРАК

Или:

LUCTOR ET EMERGO [30]

И вот еще, плотно утрамбованная, без единого пробела, абракадабра:

БОГБУГРОВЧЕМОШВААЛФЕГОРБЕЛЬФЕГОР

– Милая? Ау? – Уоллес попятился от этих деревенских граффити. Он снова вспотел. Пот сочился из пор, щипал ему губы. Внутренности булькали, по телу побежали мурашки. Детские тусовки? Вряд ли. Дети такое обычно не пишут.

– Уоллес, иди сюда! – позвала Хелен с другой стороны перегородки. – Ты должен это видеть!

Он пошел, заставляя себя оторваться от кощунственных и тревожных фраз. Надо было смотреть под ноги – тут иные доски были утыканы гвоздями, и это был бы полный атас – подхватить столбняк в этой безумной авантюре.

– Хелен, нам пора.

– Ладно, но ты посмотри. Господи Иисусе. – Голос ее был бесцветным.

Он прошел сквозь пятно света, падавшее из дыры в крыше. В отверстии синело небо. «Чертово окно», так их называют пилоты. Тут не одно – стало быть, чертовы окна.

Запах усилился.

Три невысоких каменных столба стояли треугольником, отмечая границы неглубокой впадины. Столбы представляли собой грубые фаллосы, сверху донизу испещренные некими безумными символами. Внутри впадины, в грязной застоялой воде, на боку лежала дохлая лошадь. Вонь от экскрементов витала невыносимая, величественная в своей мерзости.

Хелен тронула его за плечо и указала вверх.

Осиное гнездо небывалых размеров распласталось по потолку, точно фантастический инопланетный город – перевернутый комплекс куполов, горбов и свисающих бумажных гирлянд. Уоллес прикинул: эта хрень – добрых двенадцати футов в диаметре. Чудо природы, первобытный экземпляр, чудесным образом сохранившийся в глубине сарая. Свисающие с него ленты колыхались от сквозняка, влетавшего в разбитое окно. Одни были розовые, как плоть; другие – насыщенно-алые или тусклые, фиолетово-черные, как ноготь после ушиба.

Странно, но ни одной осы не сновало среди извилин гнезда, и ни мухи, ни жука не вилось над зловонной трясиной или трупом лошади. Тишина царила в этом насесте так же незыблемо, как и в поле.

Уоллес пожалел, что у него нет фонарика, потому что чем дольше он вглядывался, тем больше убеждался: перед ним, вообще-то, никакое не осиное гнездо. Скорее уж, какой-то полип – словно сама ткань деревянного потолка взрастила тут раковую опухоль, набухшую кровавыми соками, добытыми в ходе невыразимых пиршеств. Структура кое-где просвечивала; перепончатая громада скрывала в себе массу неясных очертаний. Уоллес различил что-то, напоминающее узловатые веревочные петли, тыквы-горлянки, пучки брокколи.

Щелк, щелк.

Хелен опустилась на колени на краю впадины, наводя камеру прямо на лошадь.

Бедное животное лежало, приоткрыв рот – щель на выцветшей карнавальной маске. Открытый глаз закатился.

Уоллес медленно, слишком медленно развернулся, словно брел по жидкому бетону.

Не стоило снимать эту дрянь. Вообще, лучше отсюда уйти поскорее.

Щелк, щелк.

Мертвый рысак затрясся. Уоллес испустил стон, предостерегая. Лошадиный труп весь вздыбился, и разбухшее копыто лягнуло Хелен прямо в лицо. Она тяжело осела, раскинув ноги – ее лоб превратился во вмятую яичную скорлупу. Лошадь забилась, вставая на дыбы, выныривая из своей мелкой заводи, как черный кит – ноги месили воду, копыта пинали воздух. Из мокрой пасти, опутанной в несколько слоев колючей проволокой, вырвалось что-то вроде зловещего визга. Уоллес неуклюже прыгнул к жене, когда та завалилась набок – и угодил прямо в эпицентр хаоса. Копыто с силой кувалды садануло ему по бедру – и сарай поплыл, многочисленные световые прорехи в крыше побежали по кругу, как на карусели. Он слабо выбросил руку перед собой.

Кровь, дерьмо, грязь, вода…

Чертовы окна стали закрываться – одно за другим.

2

– А ты, оказывается, жестокий человек, – произнесла Хелен весьма буднично. Глаза у нее при этом были большие и холодные. – Ты когда-нибудь бил людей?

Уоллес едва пришел в себя после секса. В первый раз – и сразу в джакузи!.. Он был совершенно точно слегка пьян, более чем слегка – на адреналине, раскрасневшийся, тяжело дышащий. В конце концов они вылезли из воды и тихо лежали, глядя, как кружатся в небесных высях звезды.

Хелен ущипнула его, причем сильно.

– Даже не вздумай врать, – прошипела она. – Кого?

– Будешь дальше так делать – тебя, – прорычал он.

Она ущипнула снова, оставив на бицепсе лиловый отпечаток большого пальца.

Уоллес взревел, шутливо схватил ее за шею и поцеловал.

– Я серьезно. Кого? – повторила она свой вопрос.

– Да какая разница…

Хелен села, закуталась в полотенце.

– Тогда я пошла.

– Куда?

– Да какая разница?

– Гарольд Картер. Мы жили в одной общаге, – наконец выговорил Уоллес. Он уходил в себя, проваливался, снова видя всю сцену с пугающей четкостью. – Один наш приятель организовал подпольный покер-клуб. Гарольд сводил меня разок. Я не игрок, да и компания была та еще – специально собрались стричь жир с богатеньких студентов вроде нас. Я после того раза больше не ходил, а вот Гарольд повадился… Два-три раза в неделю, иногда и все выходные там просиживал. Проигрывался в пух и прах. Чем глубже он влезал в долги, тем отчаяннее цеплялся за это дело. Игровая зависимость. Через какое-то время отцовских чеков ему перестало хватать. Он занимал – у меня, у других друзей, у сестры. Все равно – мало. Однажды, когда совсем прижало, украл мой бумажник. Это было сразу после рождественских каникул, у меня там лежало триста баксов. Он спустил их в стриптиз-клубе. Даже долг игровой не покрыл. Помню, я ждал его, когда он заявился на рассвете, бледный, разбитый. Все щеки – в губной помаде и блестках. Гарольд улыбнулся мне своей покерной мордой, сказал «привет», и я заехал ему в челюсть. Он потерял передние зубы, ну и еще ему пару швов на губы наложили. Я сам отвез его в больницу. И это был единственный раз в моей жизни, когда я кого-то ударил. – Это, конечно, была красивая ложь: в Кении он как-то раз вырубил носильщика прикладом винтовки, а в Дублине, в уличной потасовке, раскроил бутылкой «Джеймсона» морду одному здоровенному дурню-британцу. Ну, тот сам на рожон полез, напросился – пьян, конечно, был в дым, до животного состояния. А носильщик тот пытался смыться со всеми деньгами и антикварным ножом Боуи. Но Уоллес не собирался вдаваться в такие подробности.

Они лежали, глядя на тлеющие созвездия. Потом Хелен сказала:

– Я поеду в Вашингтон, если ты все еще приглашаешь.

– Конечно! А что изменилось?