Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

– Ты как магнит. В Аризоне отстой. Просто чувствую, что так правильно.

– Не звучи такой счастливой.

– Дело не в этом. Мои родители тебя ненавидят. Мать велела бросить тебя, найти кого-нибудь, кто не стоит в очереди на шунтирование сердца. Она, конечно, не так выразилась, но суть ясна. – Хелен рассмеялась. – Так что свалим отсюда завтра же – и никому ни слова. Я позвоню родителям, когда уже устроимся.

Грудь Уоллеса распирало от такой радости, что он боялся, как бы глаза не дали течь.

– Звучит отлично, – сказал он хрипло. – Прекрасно, говорю тебе, звучит.

* * *

Уоллес стоял в проеме распахнутого грузового люка «Хьюи». Вертолет шел поверх песчаного берега, над краем пустыни. Море было неподвижным и синим, как на акварели. Белая машина катила по извилистой дороге, и тень от винта разрубила ее пополам. Он узнал эту машину – свою, студенческую; он продал ее иранскому иммигранту за семьдесят пять долларов, забыв даже забрать из багажника пакетик с травкой, и несколько месяцев в холодном поту молился, чтобы иранец, если найдет, не понял, что это. За рулем вроде Дилэни? Уоллес гадал, почему «Хьюи» – он никогда не служил, даже в резерве или береговой охране. Слишком молод для Вьетнама (разошлись с ним годика этак в два-три), слишком стар для всего, что случилось к горькому концу Холодной войны. А потом он вспомнил – после того как лошадь сломала ему ногу, его санавиацией доставили в «Харбор Вью» в Сиэтле.

Царила тишина, если не считать голоса мистера Ву, раздававшегося отовсюду и ниоткуда.

У Бога, судя по всему, появился кантонский акцент.

– Мистер Уоллес, вам очень не везет в любви, сдается мне, – оповестил мистер Ву из сияющего воздуха. Беззлобно.

– Три страйка, – улыбнулся Уоллес. Он улыбался постоянно. Никто не комментировал, но он замечал. Лицо болело, а он все никак не мог остановиться. – Грейси со мной развелась. Сразу после колледжа, так что не считается. Репетиция. Бет была та еще заноза. Она содрала с меня шкуру заживо – за сколько? Десять лет? Знал бы я, какие цыпочки липнут к магнатам недвижимости – прыгнул бы в товарняк и зажил бы жизнью бродяги. Ты понятия не имеешь, друг мой. Я с ней не развелся, я сбежал от нее. И после Бет я дал себе торжественный обет больше никогда не жениться. Раз в несколько лет я просто находил какую-нибудь злую, страшную бабу и покупал ей дом. Но Хелен – другая. С ней все по-настоящему.

– Вот как, мистер Уоллес? А я думал, вы живете в большом доме в Олимпии.

– У меня их было несколько, в прежние времена. Бет забрала виллу в Канкуне. Для меня там слишком жарко, в любом случае.

– Но эта, эта юная девушка… Вы убили ее.

– Она не умерла. Врачи говорят, она может прийти в себя в любой день. К тому же она быстрее меня. Я за ней не поспеваю.

– За юной девушкой нужен глаз да глаз, мистер Уоллес. Вы должны следить за ней, как за ребенком. Нельзя позволять ей бродить одной. Вам очень не везет.

Вертолет растаял. Сначала появились морщинистые руки мистера Ву, потом полиэтиленовый пакет с костюмом Уоллеса на плечиках. Над прилавком дребезжал кривой вентилятор.

– Вот ваш билет, мистер Уоллес. А это – немного грибов Рейши [31] для миссис Уоллес. Возьмите, пожалуйста.

– Спасибо, Ву. – Уоллес бережно принял свою одежду, вынес ее из душной, пропахшей химией мастерской походкой человека, несущего святые мощи. Это был ритуал – и за него он цеплялся, пока вокруг него схлопывалась вселенная. Весь мир так трясся и дрожал, что Уоллес дивился, как птицы держатся на проводах, как листья остаются зелеными на ветках.

Дилэни ждал у машины. Он забрал одежду и открыл ему дверцу, протянул Уоллесу трость, подождал, пока тот удобно устроится на пассажирском сиденье. Дилэни купил для Уоллеса ирландский блэкторн [32] – как подарок к возвращению домой. Элегантная штука; она придавала Уоллесу «больше достоинства, чем он заслуживал», по словам Дилэни. Уоллес вынужден был согласиться – плоть обвисла на нем, как дешевый костюм гориллы, только без шерсти, а кости торчали слишком явно. Глаза приобрели цвет больной печени, широкое лицо превратилось в сад из лопнувших сосудов.

На то были причины. Две операции на тазобедренном суставе, адская физиотерапия. Боль стала верным спутником. Но вот откуда на шее и плечах эти злые рубцы? Келоидные полосы, похожие на ожоги или следы от плети. Хелен была поражена так же; один рубец загноился у нее на голове и лишил клока волос. Происхождение их вертелось у Уоллеса на языке, но мозг был на нейтралке, ремни срезаны, шестерни вращались вхолостую, и ничего ни за что не зацеплялось. Он глушил литр водки в день, без проблем, и снова начал курить. Пачка там, пачка сям – зачем вести счет? Он ел, только когда Дилэни заставлял. Черт возьми, если пить достаточно мартини, можно жить на одних оливках.

Дилэни вез его домой. Они молчали. Их отношения давно переросли необходимость в разговорах. Уоллес смотрел на деревья, на здания. Эти знакомые приметы реальности ему всякий раз казались совершенно новыми. Все их детали были выписаны изысканно, но не в силах были обмануть его, не могли заставить принять эту мышиную возню за реальность. Все искусственное: деревья, дома, заводные люди на тенистых улицах. Уоллес рассматривал свои руки; да ведь и они – искусственные. Сухожилия, мягкие ткани, скелет – все видно в рентгеновском свете солнца. Он был Смертью в ожидании танца, в роли почетного гостя на Эль Диа де лос Муэртос [33].

Впрочем, Уоллес больше не был в машине. Машина растаяла. Его это не встревожило. Он привык к монтажным склейкам, плавным переходам, снам наяву. Доктор Грин говорил, ему нужно больше спать, иначе галлюцинаторные эпизоды только усилятся и уничтожат всякую способность функционировать. Уоллес сомневался, спит ли он вообще. Точно узнать было невозможно. Провалы в кратковременной памяти стали пропастями.

Он был дома, в огромном особняке, построенном на его деньги, чопорно сидел на диване; Бет, вторая бывшая жена, выписала этот диван из Малайзии заодно с уймой каких-то ковриков, ваз и жутковатых картин, изображавших богинь плодородия и бессловесных смертных. Ему не нравился этот декор, но руки так и не дошли пустить все это с молотка. Забавно, что Бет забрала половину всего того, чем не интересовалась – а вот эти вещички, столь тщательно ею отобранные и добытые