Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

– Да ладно, мой папаша больше не сенатор. И я уж точно не его любимый сын.

– Я просто прорабатывал версии, понимаете…

– Я понимаю, детектив. Черт, даже с яблони Кеннеди падали гнилые яблоки. Верно?

– Уверен, вы – не гнилое яблоко. Вы вроде бы добропорядочный гражданин. Платите налоги, нанимаете местных, жертвуете на благотворительность.

– Не забывайте, я пять лет подряд жертвовал на «Полицейский бал».

– Это, конечно, проходит по разряду налогов, – но, поверьте, стоит того. И если вдруг вам реально интересно мое искреннее мнение, я уверен, что вы действительно оказались в том сарае по чистой случайности. Вы – жертва. Но я пока не вижу целостной картины. Если есть что-то, о чем вы мне не рассказали, если вы вдруг что-то видели… Что ж, я был бы признателен за любую помощь.

Уоллес поднял голову, внимательно оглядел Адамса. Коп был потрепан: выпученные глаза в сетке красных жилок, нервный тик, щеки жесткие, как мочалка. Одеколон Адамса перебивал кислый мускус крепкого алкоголя. Одежда на нем была страшно мятая, будто он в ней спал.

– Насколько я понимаю, все кончено, – промолвил Уоллес. – Я просто хочу жить свою жизнь дальше.

– Я понимаю, мистер Смит. У вас есть мой номер. Думаю, вы знаете, как быть, если вдруг что. – Детектив встал, вгляделся поверх ухоженного ландшафта в лес. Павлин расхаживал взад-вперед. В далеком прошлом павлинов разводил эксцентричный сосед, но нынче разорился, и все его питомцы сбежали в дикую природу. Пережившая это немногочисленная популяция обитала в лесу. Птица двигалась как заводная игрушка – взад-вперед, взад-вперед. – А сделайте-ка мне еще одолжение… будьте начеку, мистер Смит. Будьте предельно осторожны. Этот мир к нам не так уж и добр.

Уоллес смотрел, как Адамс забирается в коричневый седан и уезжает с осторожностью пожилой дамы. Замигали стоп-сигналы, Адамс высунулся из окна, и его, кажется, вырвало.

Дневной свет после этого быстро угас.

5

Уоллес натянул самый свободный костюм из своего гардероба – что было нетрудно, учитывая, сколько фунтов с него сошло за долгую реабилитацию; завязал галстук, плеснул на лицо одеколоном и, прихрамывая, спустился вниз, к бару, где налил себе двойной скотч со льдом. Опрокинул его – и решил, что на посошок можно еще один. Пот катился градом, рубашка липла к пояснице и бедрам. Казалось, он потеет беспрерывно, словно весь его дом обратился в гигантскую сауну. При этом Уоллес неизменно выкручивал термостат до такой степени, что изо рта шел пар.

Боль подтачивала его, лишала воли. Он подавил желание проглотить парочку тяжелых таблеток из кармана пиджака – обещания надо держать. Потом, слегка пошатываясь, прошел в вестибюль с гранитными плитами, мраморной статуей какого-то безымянного греческого борца и люстрой на черной цепи – громоздким каскадом хрусталя, будто бы прямиком из бального зала трансильванского замка или обреченного океанского лайнера. Там он застал Дилэни и доложился о своем состоянии. Дилэни критически оглядел его, смахнул пылинку с плеча, поправил галстук, пока Уоллес промокал лицо шелковым, с монограммой, платком – одним из тех, что надарили на дни рождения и Рождества в прошлые годы. Пот все равно ручьями струился со лба и шеи, и Уоллес умирал от жары в своем красивом костюме.

Наконец Дилэни открыл входную дверь и проводил его к машине. Воздух был холоден и отдавал смогом с дальнего шоссе. Дилэни завел двигатель и повез его через погруженные в сумрак проселки в Олимпию. Они пересекли новую улицу, Четвертую авеню-бридж, с ее необычно широкими тротуарами и фальшивыми фонарями в стиле газовой эпохи. Фонари горели тусклым, небывало уютным светом. Путь в центр продолжился мимо темных витрин и запертых дверей, к шикарному ресторану под названием «Марлин». «Марлин» был стар, как сама идея коммерции, и оставался главным местом собрания взыскательных светских львов с тех пор, как почтенный отец Уоллеса занимал пост младшего сенатора и водил сюда лоббистов и коллег-законодателей, угощая их виски с содовой и обсуждая взятки.

Все уже ждали внутри, за столиками, освещенными свечами, в нише у дальнего конца огромного лакированного бара. Люди, раскрасневшиеся от мартини, бурбона и коктейлей, вставали, чтобы пожать ему руку, хлопнуть по спине или просто обнять, и от них разило выпивкой, духами, лаком для волос и сигарами. Все они говорили слишком громко, толпясь вокруг него. Джонсоны и Штайнеры явились единым фронтом, что имело смысл, потому что столько их детей переженились между собой, что было крайне трудно определить, где кончаются ветви и начинаются корни соответствующих семейных древ. Явились Барбара и Майкл Коттеры; Мэл Редфилд, экс-лауреат «Поэтической премии» из Калифорнии; старик Блум, бывший член городского совета, и его племянник Реджис, табачный лоббист, извечно терший глаза и жаловавшийся на вред пассивного курения; Скип Арден, изображавший Джона Хьюстона в роли «Человека с Юга» [41] в костюме цвета ванили, сшитом вручную легендарным гонконгским портным; Джейкоб Уилсон, недавний наследник всего состояния Уилсонов, не уступавший Скипу если не во вкусе и остроумии, то в объеме талии и словоохотливости, и телохранитель Джейкоба, Фрэнк, смуглый мужчина в кожаной куртке пилота – он сидел у бара вместе с Дилэни и делал вид, что его ничто не интересует, кроме одинокого бокала лагера «Роллинг Рок», растянутого на весь вечер; Рэнди Фримен, с безумными глазами за очками без оправы, одетый в ужасно мятую рубаху поло, джинсы хаки и сандалии, и его милая, чопорная жена Дженис; близнецы Дженсоны из Белвью, Тед и Рассел, работавшие в отделе по связям с общественностью «Майкрософта» – гладкие, как мед, и скользкие, как угри; Джерри Примус, «наемный стрелок» Уоллеса в юридических вопросах, вдвое глаже и скользкий, как все братья Дженсоны вместе взятые и помноженные на два; пара молодых незнакомых ему женщин с пышными прическами, в откровенных платьях, сверкающих драгоценными украшениями, какие в магазине Мэллоя на Стэйт-авеню могли сдавать напрокат на вечер; Уоллес забыл их имена сразу, как услышал, и решил, что они, наверное, охотятся за кем-то из неженатых. А вот и сам дорогой папаша вынырнул из толпы, чтобы поцеловать его в щеку и буркнуть: ну, как ты? Уоллес заглянул через плечо Долтона Смита, пересчитывая лица, и насчитал еще полдюжины незнакомых – может, это «свеженькие» прихлебатели, а может, его мозги все еще сбоят. Он решил не рисковать, нацепил самую широкую улыбку кинозвезды для всех присутствующих