Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Скип взял на себя руководство мероприятием, звякнув своим бокалом с шампанским, чтобы привлечь всеобщее внимание. Он предложил тост за способности Уоллеса к восставновлению, за всеохватную поддержку и за его дальнейшее быстрое выздоровление, на что все собравшиеся воскликнули: «Браво, браво!» и выпили. Никто не упомянул Хелен. И все же она сидела среди них. Уоллес, водворившийся во главе стола, как король, с самыми верными советниками, Скипом и Рэнди, по правую и левую руку, видел ее тень везде. Например, на лицах гостей, улыбавшихся слишком весело, а затем с отчаянным усердием опускавших взгляды к своим тарелкам с семгой и печеной картошкой со сметаной. Или в сочувственных взглядах, заслоняемых резво поднимаемыми бокалами с вином. Или в профилях приватно шепчущихся о чем-то, прикрыв губы ладонями, соседей. В таких конспиративных трюках явно не было нужды. Усталость Уоллеса и глубоко укоренившаяся в нем апатия исключали любые несдержанные выпады, а громогласная дикция Скипа милосердно заглушала детали.

Уоллес был уже изрядно навеселе. Он потягивал свой напиток и ковырял праздничный ростбиф, стараясь казаться хотя бы тенью своего прежнего общительного «я». Дело шло своим чередом, пока не подали пятую или шестую порцию выпивки и Мэнни Штайнер не завел шарманку о Вьетнаме и об инфильтрации французских и американских мануфактур в традиционные аграрные культуры коренных народов. Уоллес вдруг испугался, что может выкинуть что-либо опрометчивое. Он отложил свой сверкающий нож, ухмыльнулся и велел Мэнни придержать мысль. Поднялся на ноги, чудом не опрокинув груду пустых тарелок и полупустых бокалов, и направился в туалетную комнату в глубине зала, где наверняка должно быть темно и тихо. Дилэни, бдительный, как сторожевая собака, повернул голову, затем встал, чтобы последовать за ним, и замер под взглядом Уоллеса. Уоллес задержался у входа в мужскую комнату, прошаркал мимо и толкнул тяжелую металлическую дверь, ведущую в переулок. Пожарный выход открывался на узкую грязную улочку и безликую заднюю стену мебельного магазина Госсена. Натриевый фонарь освещал мусорный бак и кучу черных мешков с отбросами, сваленных у подножия металлической лестницы. Уоллес обмяк у перил, нащупал сигареты, прикурил почти судорожно. Сквозь стену глухо пульсировали ресторанные шумы. С водостоков капала вода, изредка где-то за несколько кварталов доносились автомобильные гудки, визжали шины, и смеялась женщина – высоко, безумно; брачный крик безнадежно пьяной самки.

Он докурил первую сигарету и начал вторую, и уже почти пришел в себя, когда кто-то окликнул его.

– Эй. – Голос плыл из самых густых теней переулка. Сиплый; из-за акустики асфальта и бетона половая принадлежность была неясна. – Эй, мистер.

Уоллес затянулся и вгляделся в темноту. Мышцы шеи и плеч свело судорогой. Рука дрожала. Он открыл рот, чтобы ответить этому странному, приглушенному зову, и не смог произнести ни слова. Горло перехватило. Но из-за чего? Чутье подсказывало: где-то вблизи таится опасность. На периферии сознания зажглись аварийные маячки. Некая особая черта голоса, его интонация и ритм, воскрешали воспоминания об охоте на тигров в высокой траве в Индии, о том, как он продирался, словно Писарро [42], сквозь перуанские джунгли по следу ягуаров – и о том, как звери охотились на него самого.

– Мистер. – Голос был уже близко. – Я вас вижу. Пожалуста. Пжалста. – Последнее слово было озвучено с явно наигранным акцентом, пародией на азиатский диалект. За этим последовал низкий, свистящий смешок. – Пжалста, мистр. Вы отгрохали целый отель на моем рисовом поле, мистр.

Уоллес уронил сигарету. Он повернулся и нащупал ручку двери, она была скользкой от конденсата. Он нажал изо всех сил – ручка не поддавалась. Заперто. Вот же сукина дочь! Он привалился к двери, лицом к переулку, и вцепился в трость, проклиная себя за то, что поленился и постеснялся взять один из своих револьверов (после травмы он никуда их более не брал – вес кобуры оттягивал плечо). Сердце колотилось тяжело и глухо. Он судорожно глотнул воздух.

Натриевый фонарь мигнул и погас.

– Мистр Смит. Куда вы уходите, мистр Смит? – Кто-то стоял через дорогу, частично скрытый углом здания.

Господи Иисусе, что это на нем надето? Уоллес не мог разглядеть деталей, потому что все тонуло в разных оттенках черноты, но фигура казалась очень высокой и широченной – и это впечатление от нее, несомненно, только усиливал причудливый головной убор, что напоминал митру или ведьмовский колпак. Опьянение и ужас Уоллеса отступили в одно мгновение чудовищного прозрения. Перед ним высилась фигура из его лихорадочных снов – жуткий, закутанный в балахон призрак, бродивший по его поместью. Фонарь подмигнул и погас, и Уоллес будто оказался в холодных черных застенках. Он завел руку за спину и начал слабо хлопать по двери левой ладонью.

– Уолли. Очень приятно познакомиться с тобой лично. – Голос исходил откуда-то возле ноги Уоллеса, и легко было представить дряблое, безумное лицо, скалящегося в щель между ступенями. – Тебе уже страшно? Тебе страшно, милый? Не бойся… Босс. Сейчас будут торт резать.

Уоллес хлопал по двери, все хлопал и хлопал. Это было так же бесполезно, как стучать по борту линкора. До него донесся прогорклый запах – вонь гниющей плоти и чернеющей в чреве крови.

– Ч-чего ты хочешь?

– Показать тебе кое-что красивое.

– Я… я не заинтересован. Денег у меня с собой нет.

– Отец видел тебя в тот день. Что Отец видит, то Он желает. Он желает тебя, дорогой Уолли.

У Уоллеса внутри все оборвалось.

– Кто ты?

Незнакомец рассмеялся – низкий, влажный смешок нездорового удовлетворения.

– Я? Я колдун. Тень Томми Тьюна [43], левая рука Дьявола. Один из наследников Земли. – Что-то заскрежетало по ступеням. Ногти, возможно. – Я копаю ямы, я открываю двери. Я здесь, чтобы впустить тьму. – Запах стал резче. Раздувшиеся кишки, оставленные преть в парниковой жаре; городская скотобойня в июле – вот что могло так смердеть. Зажужжали на стонущей ноте мухи. Мухи были повсюду, внезапно. – Он живет в трещинах, Уолли. В тех, что проходят через все. В трещинах между вчера и завтра. Заползи в темноту, и Он там – ждет тебя…

– Послушай, я… просто оставь меня в покое, ладно? Ладно? – Уоллес смахивал мух с волос, с губ и носа. – Не доводи меня, парень.

– Женушка твоя уже встретила Его, и ты тоже встретишь. Все встретят Его в свой срок. И будут орать гимн того темного восторга, что Он несет.

Уоллес рванулся и ткнул тростью в сторону голоса, попав во что-то податливое. Трость вырвали у него из пальцев с такой силой, что на руке лопнула кожа и пошла